Человек глазами Сёхея Имамуры

Share Button

«Старая Атори была счастливой женщиной: пошел снег, когда она отправилась к Нараяме». Это первые слова песни, звучащие в прологе фильма Сёхея Имамуры «Легенда о Нараяме». В середине восьмидесятых эта полная человеческих страданий и боли кинокартина резонансно прокатилась по советским киноэкранам, собирая полные залы. Но если за ответом на вопрос о причинах ее грандиозного успеха обратиться к интернет форумам, можно обнаружить, что для многих, если не для большинства, этот фильм, не вписывающий в традиции советского искусства, стал первой возможностью увидеть откровенные сцены интимной близости на большом экране.

«Легенда о Нараяме», рисующая подчиненную весьма специфическим и суровым законам жизнь небольшой деревни, затерявшейся в горах северной Японии, очень натуралистична, порою кажется, даже слишком. Камера Имамуры заглядывает глубоко в сферу приватных радостей и страданий, показывая жизнь своих героев без каких-либо культурных фильтров. Естественным образом физическая близость, как и проблемы, возникающие на почве сексуальных желаний, стали неотъемлемой частью ее видеоряда.  Все это резонировало с культурными традициями СССР — страны, где частная жизнь была целиком подчинена общественным интересам, которые предопределяли критерии допустимого и социально приемлемого в искусстве. Секс как сфера приватного вожделения и интимной страсти и наслаждения оказался не по зубам коммунистической идеологии. Она не смогла ассимилировать эту сферу человеческой жизни, не смогла поставить ее как все остальные аспекты существования на службу собственным интересам. И эта неудобная для идеологии сфера существования оказалась вне культуры и вне искусства.   Для многих в СССР натурализм «Легенды о Нараяме» оказался шокирующим откровением, собиравшим полные залы кинотеатров. Возможно «сексуальный голод» советского человека объясняет, почему этот нетривиальный фильм, ставший победителем Каннского кинофестиваля 1983 года, в СССР ассоциировался в первую очередь с сексом, ведь эта лента совсем не об этом.  Возможно, все банально: голодный сытого не понимает.  Но сама по себе метаморфоза с «Легендой о Нараяме» примечательна. Она была одной из первых ласточек грядущей порно революции, легко победившей воспетую идеологией духовность советского человека.

Это обстоятельство говорит много больше о среднестатистическом гражданине СССР, чем иные объемные социологические исследования. Люди вообще редко задумываются о том, что, выражая свое отношение к чему-либо, они в первую очередь рассказывают о себе. Возможно, для многих подобная мысль вообще лишена актуальности, просто потому, что они предпочитают не иметь собственного мнения, дабы не иметь проблем, ведь оно может противоречить общепринятому. Это только мешает интеграции в социальное окружение, создает препятствия для успеха в жизни, а в определенных обстоятельствах даже может стать угрозой для самого существования. Другими словами, иметь собственное мнение непрактично и бывает даже опасно.

В «Легенде о Нараяме» эту тему затрагивает история Реэя, отца главного героя Тацея. Он загадочно исчезает  за тридцать лет до событий, разворачивающихся в фильме, но незримо присутствует почти в каждом кадре, посвящающем нас в обычаи и законы, по которым живет японская деревня в 19-ом веке. А эти законы и обычаи жестоки, как и сама жизнь. Собственно главная забота жителей деревни это забота о выживании, вопрос продолжения жизни как таковой, а правила, по которым они живут, определяют в первую очередь, кто может жить, а кому предписано умереть.

Первые в очереди на смерть новорожденные мальчики. Они бесполезны: в отличие от девочек их невозможно продать и жизнь для них может закончиться в считанные часы после рождения. Та же жестокая утилитарная логика определяет судьбу стариков: никто не имеет права жить дольше семидесяти лет. Закон требует, чтобы после семидесятилетия старший сын отнес своего родителя в священное место, где должен отставить его умирать без еды и воды.

Главной героине фильма Орин матери Тецея шестьдесят девять и она готовиться отправиться к Нараяме. И в первую очередь она готовит к этому сына, ведь его отец и ее муж Реэй не смог сделать этого (отнести к Нараяме свою мать). Орин боится за Тецея, видя его привязанность к ней, боится, что он проявит слабость как и его отец.

Для Орин поступок ее мужа преступление, а его отказ исполнить сыновий долг – позор для семьи, ибо Закон священен и чувства (любовь к матери) не могут препятствовать исполнению Закона. Позже из уст Тецея мы слышим признание матери о том, что именно он свершил «правосудие Нараямы» в отношении  своего отца, застрелив его во время охоты на северной горе. Он убил отца, чтобы тот не опозорил всю семью.

«Легенда о Нараяме» – это почти непрерывный, накрывающий зрителя с головой, поток человеческих страданий и смертей. Семья, которая не избавляется от детей, оказывается неспособной прокормиться и вынуждена воровать у соседей. Приговор жителей деревни беспощаден – за воровство вся семья оказывается погребенной заживо. Совершенно здоровая Орин сохранившая в свои шестьдесят девять лет все зубы, ставшие мотивом для жестоких песен ее внука, сама выбивает себе зубы, чтобы казаться старше, чтобы ее сыну было легче убить ее, отнеся к Нараяме. При этом события фильма перемежаются кадрами окружающей природы и жизни животных, с которыми тесно переплетена жизнь деревни. Проводя визуальные параллели, Имамура постоянно визуально приземляет человеческую жизнь к животному существованию. Судя по комментариям к фильму, которые превалируют в интернете для многих эти параллели стали камнем преткновения, своего рода точкой отсчета в понимании фильма и авторского замысла. Яркий, шокирующий видеоряд фильма затеняет культурную составляющую существования его героев, рисуя доминантой их поведения животные потребности, над которыми, если и существует культурная составляющая в виде мифа о Нараяме и закона Нараямы, то подчиненная, тем же потребностям. Собственно законы и обычаи, по которым живет деревня, собственно культурная составляющая, выделяющая человека из природы, в контексте этого видеоряда представляются чем-то рационально производным от задачи выживания, и при этом жестоким, и даже бесчеловечным.

В фильме, конечно, можно увидеть пафос материнской любви Орин и ее самопожертвования. Но в этом ракурсе культурная составляющая жизни деревни, построенная вокруг легенды, мифа о Нараяме в выборе и поступках Орин как матери, думающей о сыне, вторична. Эта легенда оправдывает ее своего рода самоубийство ради экономии пищи, ради выживания других членов семьи, но не она предопределяет ее выбор. Все ее слова о Законе, который она должна исполнить, адресованные Тецею кажутся лишь аргументами, призванными помочь ей достичь с его помощью своей цели – убить себя. То, что это самоубийство должно быть совершено по определенным правилам оттеняется пафосом жертвы Орин. Ведь это воспринимается как ее личный выбор, который, кстати, так контрастирует с выбором отца другого жителя деревни, которого по Закону тоже ждет дорога к Нараяме, но он не готов принять свою судьбу. В отличие от Орин он хочет избежать участи уготовленной старикам, ровно как его сын в отличие от Тецея нисколько не переживает о скорой смерти родителя. В конце концов, сын избавляется от него по дороге к священной горе, причем избавляется как от досаждающей, докучливой, неприятной обузы. Он прерывает выполнение священного обряда, превращая прощание с отцом в простое убийство.

Контрастное противопоставление Имамурой этих двух историй убийства, устанавливает принципиальное различение между одним убийством и другим. То, что в случае Орин речь идет именно об убийстве, мы слышим из уст самого Тецея. Он сам сознает свои действия по дороге к Нараяме как убийство матери, которому предшествовало убийство им собственного отца. Нарушая правила ритуала, он говорит об этом с болью вслух. Собственно преодоление боли не физической, а душевной наполняет каждое его движение к Нараяме. Насколько сильна эта боль, можно понять по эпизоду, в котором, взбираясь по крутому склону, он с корнем вырывает ноготь на большом пальце правой ноги. Гримаса физического страдания искажает его лицо меньше минуты. Ноготь оторван, палец перевязан, и он уже продолжает с сосредоточенным исступлением карабкаться в гору.

Лишь однажды во время дороги к Нараяме его лицо озаряет чувство облегчения. Остановившись на привал, чтобы напиться, он утолив жажду, не находит глазами мать в том месте, где оставил носилки. Его наполняет радостная мысль, что она решила вернуться домой, что она передумала и выбрала жизнь. Но его лицо мгновенно накрывает плотная тень боли, когда спустя несколько мгновений он видит свою ошибку: мать, сидящую рядом с носилками и ее неумолимый и решительный жест к продолжению пути к Нараяме.

По мере приближения к цели взгляду Тецея все чаще и чаще попадаются следы смерти, места, где закончили свой путь чьи-то отец и мать. Но его путь лежит к священному месту, где старику согласно легенде уготована легкая участь. Дойдя до конца, он цепенеет от вида кладбища, усеянного сотнями скелетов, вылизанных временем и вороньем, ожидающим новой пищи. Только подчиняясь настойчивым требованиям матери, он оказывается в силах опустить ее на землю. Но у него не хватает сил оставить ее: Тацей не может ни сдержать слез, ни разжать объятья, такие же неуклюжие как у ребенка, хватающего мать, чтобы удержать ее, чтобы не дать ей уйти. Возможно, только в этот момент он в полной мере понимает выбор своего отца Реэя. Ведь только жесткая пощечина Орин и ее стальная решимость, с которой она жестами отдает указания сыну, манипулируя им почти как куклой, и позволяет ему покинуть священное место, оставив ее умирать одиноко сидящей в окружении человеческих останков, воронья и холодных серых скал. Матери удается отправить сына домой и все же он не может исполнить обряд в соответствии с требованиями традиции, запрещающей сыну оглядываться на обратном пути. Он поворачивает обратно, когда начинается снегопад. Тецей бегом возвращается, чтобы снова увидеть мать уже укутанной снежной пеленой. С его уст срываются слова: «Мама, пошел снег. Мама, ты можешь замерзнуть. Мама, тебе повезло. Мама пошел снег, когда ты пришла сюда. Мама, действительно пошел снег». В ответ она согласно кивает ему, но жесты рук и взгляд Орин требуют, чтобы сын оставил ее и вернулся домой.

Когда Тецей оказывается на пороге дома, он слышит слова песни, которая уже звучала в начале фильма: «Старая … была счастливой женщиной.  Пошел снег, когда она отправилась к Нараяме». Только песня посвящена уже не Атори. Это песня об Орин и чуть позже, предваряя титры, звучит ее продолжение: «Как бы ни было холодно в горах, у старой Орин нет теплой одежды. Как бы ни была сурова  жизнь у Нараяма, старая Орин не будет чувствовать боли».

Эти слова исполнены утешения и тихой радости. И радость эта имеет множество оттенков. Конечно, это радость то того, что смерть Орин (обреченной умереть) будет легкой. Но здесь легкая смерть – это не просто положительное решение вопроса о своего рода эвтаназии. Легкая смерть означает и то, что жертва Орин была принята богами. Легкая смерть, как следует из слов песни, символизирует, что она прожила достойную, счастливую жизнь. И самое главное, эти слова звучат как утешение для тех, кому небезразлична Орин, для тех, кто сопереживает и соболезнует ей, для тех, кто разделяет ее боль. Снег «избавляет» от боли не только Орин, но и ее сына, и всех тех, кто ее знал и любил. Снег открывает возможность катарсиса, очищения и оправдания для всех, кто принимал участие или был свидетелем совершенного ритуального убийства. Катарсис, принесенный снегом, которым завершает свой фильм Имамура, придает совершенно новый смысл всей картине. Он возвращает его героям человечность.

Очевидно, что жестокость Закона, требующего убийства стариков целиком обусловлена логикой выживания в условиях дефицита пищи, примитивной логикой, которой подчинена жизнь животного мира. Параллели, которые проводит Имамура, между жизнью людей и жизнью животных, провоцируют мысль, что этот Закон, выстроенный на мифе о Нараяме, является производной условий существования и выживания человека, что миф, являющийся культурной надстройкой, определяющей пространство человеческого выбора, целиком подчинен цели и сам является средством выживания. Но именно кажущаяся очевидность простой причинной связи между возникновением мифа и его функциональностью, ставиться под сомнение катарсисом. Ведь неотъемлемой составляющей мифа, как показывает Имамура, является своего рода оправдание убийства, совершаемого в соответствии с требованиями ритуала, подчиненного своей собственной логике. Когда Тецей возвращается домой, он обнаруживает, что вещи матери уже поделили две женщины: его жена и неожиданно объявившаяся невестка. Оправившись к Нараяме Орин дает возможность к обновлению семьи, буквально, к продолжению жизни. Но в его глазах мы читаем лишь протест, и если он молчаливо принимает случившееся, то лишь потому, что жена уже стала неотъемлемой частью его самого, а мать «засыпает» далеко в горах, укутанная покрывалом снега. Продолжение жизни, которое открывает смерть Орин, для Тецея еще недостаточно для преодоления боли, вызванной ее уходом.

Именно катарсис, принесенный снегом раскрывает легенду о Нараяме, как миф, который позволяет оправдать убийство ради продолжения жизни, купировать ту боль, которую человек вынужден причинять близкому, когда невозможно дистанцироваться, укрыться за рациональными аргументами от боли, невольно разделяемой с Другим.

Убийство ради выживания, как и совокупление ради продолжения рода естественные события живой природы, как необходимые условия продолжения жизни. Но говоря об убийстве в отношении событий природы, мы уже неосознанно очеловечиваем их, невольно переводим их в экзистенциальный формат. Слово «убийство» уже нагружено сопереживанием страданиям жертвы, и предполагает ту или иную степень сопричастности ей, даже если речь идет просто о переносе обстоятельств происходящего события на себя. Лишение жизни как преступление, равно как и наказание – это событие сугубо человеческого мира, где Другой в той или иной мере – ты сам.

Катарсис, принесенный снегом, раскрывает сам закон Нараямы, как средство утоления боли, рожденной из сопричастности Другому. Снег Нараямы говорит нам, что любая культура, и собственно человеческая жизнь, имеет смысл и место только в силу нашего небезразличия к Другому.