Грейс и Догвилль

Share Button

«Грейс рассталась с Догвиллем, или, наоборот, Догвилль расстался с Грейс и со всем нашим миром?» Этот спорный вопрос, звучащий в конце одного из самых известных фильмов Ларса Фон Триера «Догвилль», автор подчеркнуто оставляет без ответа, сопровождая замечаниями о том, что вряд ли найдется много людей, кому пойдет на пользу попытка поставить этот вопрос, и еще меньше, кому пойдет на пользу попытка на него ответить. В этих замечаниях можно увидеть двусмысленную иронию. С одной стороны, это явная провокация, обращенная к зрителю, а с другой – предупредительный намек на судьбу одного из главных героев фильма, эксперта в области поиска ответов на сложные нравственные вопросы, с которым Грейс предпочла проститься лично: без посредников.

Впрочем, для большинства зрителей, поделившихся своим мнением, на интернет форумах, поиск ответа на озвученный выше вопрос оказался тривиальной задачей. Распространенная интерпретация фильма укладывается в простую мифологическую схему. Жители маленького городка, затерянного в горах, рядом с заброшенной серебряной шахтой, не смогли оценить и отвергли подарок самой Судьбы, отвергли ниспосланное Свыше, за что и понесли справедливое наказание.

Что можно противопоставить этой интерпретации? Практически ничего,  тем более, что Ларс Фон Триер сам подсказывает ее размышлениями  начинающего писателя и шахтера человеческих душ Тома, того самого героя фильма, с которым Грейс предпочла проститься лично. Этот преисполненный амбиций молодой человек, тонко разбирающийся в вопросах морали, решил стать писателем, посвятив свою жизнь благородной миссии нравственного воспитания человечества. В момент нашего знакомства его писательский труд еще не имеет видимых результатов, ибо все написанное им заключается в двух словах: «прекрасно и маловато».  И пока он чувствует себя не готовым к настоящей писательской работе, Том практикуется в нравственном совершенствовании жителей Догвилля.  В самом начале фильма на очередной из своих нравоучительных лекций он обращается к собравшимся горожанам с рассуждением о том, что, замкнувшись каждый в своем маленьком мирке, они (обитатели Догвилля) отказывают в помощи друг другу и не способны ни принять, ни оценить подарки судьбы. Подготавливая почву и предваряя дальнейшие события, эти рассуждения естественным образом задают правильный алгоритм понимания разворачивающейся на наших глазах грустной истории, начинающейся с появлением в городке прекрасной, но беззащитной незнакомки по имени Грейс, спасающейся от выстрелов гангстеров; истории о том, как эта незнакомка, представившаяся Тому сиротой, лишенной гангстерами отца,  смогла пробудить в сердцах жителей Догвилля участие к своей судьбе, и даже смогла завоевать их дружбу и расположение; как дружеское отношение к ней сменилось недоверием, а участие в ее судьбе – использованием уязвимости положения беглянки, усугубленного тем, что бандиты так и не оставили попыток найти Грейс, подключив к ее поискам полицию; как прежде принятая жителями забытого богом городка, затем прекрасная незнакомка стала их рабыней и предметом удовлетворения их самых низменных желаний и похотей; как, обличенные Грейс в черствости и жестокости, они решили продать ее гангстерам, и, наконец, о том, какая страшная судьба постигла злополучный городок после их (гангстеров) приезда.

Интерпретация фильма кажется очевидной, ведь Грейс олицетворяет собой непоколебимую любовь и всепрощение. Да она воспылает лютой ненавистью ко всем без исключения жителям Догвиля и обрушит на них кару, возможно, несоразмерную их прегрешениям, но разве эта несоразмерность не есть подтверждение ничем неограниченной мощи божественной десницы, дарующей почти безграничную власть самой  униженной и самой беззащитной. Именно ожидаемое жестокое наказание за ту вопиющую несправедливость, которой подверглась Грейс, многим поделившимся впечатлением о фильме вернуло душевный комфорт и принесло удовлетворение. Это неудивительно, ассоциируя себя с Грейс, кому не хотелось бы верить, что если не на земле, то где-то выше есть всевидящий Арбитр, который не оставит допущенную по отношению к нам несправедливость безнаказанной. Идея высшей справедливости просто необходима, для преодоления болезненного осознания собственной уязвимости, а интерпретация, рожденная желанием торжества справедливости, так логична и так удобна.

Все, однако, представляется тривиальным, только если полностью проигнорировать иронию вопроса, звучащего в конце фильма и иронию, наполняющую весь фильм, которая только подчеркивается демонстративной театральностью декораций. Конечно, эта ирония, затеняется бедствиями Грейс, которые мало кого могут оставить равнодушным. Она почти неуловима для взгляда, захваченного событиями картины, и не так очевидна, как справедливость наказания, постигшего Догвилль.  Но логика торжества справедливости упускает одно важное обстоятельство. Вытекающая из нее позиция очень близка, а вообще говоря, тождественна позиции Тома,  рассматривающего происходящие в фильме события с точки зрения  писателя-моралиста или убедительности наглядного поучительного примера, направленного на моральное совершенствование человечества.  А ведь отношение Ларса Фон Триера к этому персонажу глубоко иронично, а сама ирония убийственна.

Все происходящее вокруг него Том тщательно пытается вписать в удобную для себя схему. Но за этой тщательностью читается лишь одно стремление  -  убедить самого себя в том, что он достойный, порядочный человек, преследующий высокие цели. Несложно заметить, что это обстоятельство, роднит его с остальными жителями Догвилля. Им, конечно, чужды честолюбивые планы Тома, они не горят желанием стать поводырями на пути нравственного совершенствования всего человечества, но простое человеческое желание выглядеть добропорядочными в своих собственных глазах и в глазах соседей им отнюдь не чуждо. Они не столь щепетильны в вопросах морали как Том, но это только подчеркивает, что они самые обычные, простые люди, которым несвойственно слишком углубляться в анализ соответствия собственных поступков разделяемым принципам. Просто, игра, главной целью которой является убеждение себя в том, что «я добропорядочный человек», занимает их меньше чем повседневные заботы и тяготы существования. Том же, претендующий на безупречную добродетельность, оказывается в более уязвимой позиции. Он изначально открыт для разоблачения своих маленьких слабостей и невинного лицемерия,  которые иронично подчеркивает Ларс Фон Триер. Ирония, адресованная Тому, очень четко акцентирована, а потому при всей безобидности нравственных изъянов, его желание быть моральным гуру человечества изначально представляется некой патологией. Ведь других он судит лишь для того, чтобы оправдать самого себя.

Еще в прологе мы слышим его замечание, адресованное уважаемой жительнице городка матушке Джинджер, усердно мотыжащей землю под кустами крыжовника, той самой матушки, чьи пирожки с крыжовником и корицей так вкусны и любимы всеми жителями Догвилля. Неспешно прогуливаясь, чтобы убить время, и встречая на своем пути увлеченную работой женщину, Том упрекает ее в чрезмерном разрыхлении земли, глубокомысленно замечая: «Незачем так мотыжить землю…, все-таки земля нас кормит».  В завязавшемся споре, будучи вынужденным признать великолепный вкус пирожков Джинджер, он элегантно парирует ее аргументы еще более глубокомысленным замечанием: «Не все так просто!» Портрет Тома, нарисованный в прологе нельзя назвать лаконичным, если принять во внимание, как представлены другие жители Догвилля. Но сложно не заметить, что минимализм, взятый на вооружение Ларсом Фон Триером, гарантирует исключительную выразительность тем чертам характера героев фильма и событиям, на которых автор хочет акцентировать наше внимание, и придает особую пикантность его иронии, которой отмечен не только Том, но каждый персонаж, и каждое событие фильма.

Конечно, эта ирония умело замаскирована видеорядом и закадровыми комментариями. У зрителя нет шансов остаться безучастным к лицемерию, подлости и предательству жителей Догвилля, смакуемым Ларсом Фон Триером.  Поставив себя на место прекрасной беглянки, каждый в полной мере может прочувствовать болезненную безысходность ее положения. Разве можно быть равнодушным, когда Грейс и без того униженная и раздавленная грубым мужланом и насильником Чаком, подвергается жестокой пытке, устроенной его женой Верой. Эта женщина, несправедливо обвиняющая Грейс в соблазнении своего мужа, мстит невинной жертве чужой похоти, по очереди разбивая ее любимые фарфоровые статуэтки. А ведь эти пусть и лишенные эстетики,  даже отвратительные на первый взгляд, фигурки для Грейс стали символом новой жизни, которую она начала в Догвилле, где впервые стала работать, оказывая помощь в повседневных заботах самым обычным людям, где впервые смогла гордиться собой.

Еще сложнее примириться с теми лишениями и страданиями, которые, обрушиваются на Грейс после неудачной попытки тайком покинуть оскалившийся на нее городок. В результате подлого обмана недавних друзей она вновь оказывается в Догвилле, но уже в положении рабыни. Мучения Грейс, ложно обвиненной в воровстве, кажутся нестерпимыми, ведь теперь ее нежную шею украшает металлический ошейник, связанный цепью с тяжелым колесом. Она оказывается прикованной к отравленному лицемерием городку, превращающему ее и в каторжанку, и в сексуальную рабыню, и в объект нескончаемых издевок.

Безусловно, Ларс Фон Триер умело расставленными акцентами провоцирует не оставляющее сомнений и не предполагающее каких-либо возражений осуждение жителей Догвилля. Разве после рассказанной им истории, возможно сочувствие к тем, кто совершил столь чудовищные злодеяния? К слову, грустная история Грейс рассказывается более двух часов, тогда как гибель злосчастного городка занимает в фильме всего несколько минут. Да и камера Фон Триера отнюдь не стремиться запечатлеть искаженные предсмертной агонией лица его жителей. Их трупы не более реалистичны, чем другие декорации кинокартины. Если в кадр и попадает искаженное болью лицо любящей матери и несчастной жены садовника Чака, на глазах которой по очереди убивают семерых ее детей, то лишь на мгновение. Исполнители приговора отнюдь не склонны делать большие паузы между убийствами, умножая материнскую боль.  Им не свойственен садомазохизм, ее наиболее противоречивого и вызывающего наибольшую антипатию ребенка: извращенца Джейсона.

Однако при всем этом Фон Триер предусмотрительно оставляет возможность, чуть изменив акценты, легко перевернуть напрашивающуюся интерпретацию. Он изначально позволяет Грейс соврать относительно своей семьи.  Ведь она не признается ни Тому, ни остальным жителям Догвилля в истинных причинах своего бегства. А бежит она от семьи головорезов, членом которой является сама,  точно также как ее родной отец – главой  этого семейства. Эта маленькая ложь отнюдь не тривиальна, как с точки зрения сюжета, так и точки зрения понимания самой героини. Можно предположить, Грейс опасается, что узнай жители Догвилля, из какого источника оплачены ее изящные наряды, и красота ее белоснежных рук, не знакомых с физическим трудом, они бы сразу отвернулись от нее. Однако, искренний отказ от красивой, но построенной на чужих страданиях и крови, а потому неприемлемой для нее прошлой жизни наверняка вызвал бы уважение добрых людей, к коим она всегда причисляла и себя. Можно предположить, что Фон Триер «заставляет» свою безупречную героиню проявить минутную слабость, исключительно ради логики сюжета, который был бы невозможен без этой маленькой лжи. Но тогда встает вопрос, зачем он в конце фильма устами отца Грейс разоблачает ее высокомерие, с непринужденной иронией замечая, что ей свойственна убежденность, что «никто, никто не способен достичь тех нравственных высот, которых достигла она».

Этот маленький штрих к портрету Грейс говорит, что как и Том, и куда больше чем обычные, простые люди, она озабочена своим нравственным обликом. И если задуматься, то не сложно прийти к выводу, что не по-детски наивное, как моральное честолюбие Тома, болезненное высокомерие Грейс прекрасно объясняет и причины ее маленькой лжи и причины ее бегства из семьи.  Ларс Фон Триер недвусмысленно намекает, что ею движут не сочувствие или любовь к людям, жизнями которых высокомерно распоряжается ее отец. Грейс страдает от неустранимого противоречия между самооценкой и обстоятельствами собственной жизни. Семья отца – это неустранимое препятствие для удовлетворения ее болезненного честолюбия, болезненного настолько, что ради разрыва с прошлой жизнью она готова терпеть любое унижение и любые страдания. С героической стойкостью и с беспримерным смирением она принимает все несчастья, которые лавиной обрушиваются на нее после того, как Догвилль впервые «показывает зубы». Грейс, конечно, нельзя упрекнуть в том, что своей безропотностью, она, как Жюстина Де Сада, сама провоцирует свои беды. Но находясь в крайне унизительном положении, когда любой житель Догвилля, под угрозой сдачи ее полиции может делать с ней все что угодно, Грейс отнюдь не ропщет. И если, в конце концов, она выступает перед горожанами с рискованными  обвинениями, то лишь потому, что это предлагает озабоченный ее судьбой Том, единственный из мужчин злополучного городка, который не стал пользоваться ее исключительной терпимостью ради удовлетворения своего сексуального влечения. Как высоконравственная личность, не уступающая в моральном совершенстве Грейс, он исключает насилие и с момента встречи с ней терпеливо ждет взаимности, болезненно переживая факты принуждения ее к физической близости другими мужчинами Догвилля. Когда походы к его возлюбленной мужской половины городка, больше даже с целью унизить, чем удовлетворить сексуальное желание, становятся оскорбительно откровенными, Том толкает Грейс на выступление на собрании горожан, на которое, кстати, она соглашается без большого энтузиазма, резонно полагая, что жители городка вряд ли будут рады услышать о себе ее правду.

И действительно, после этого Том оказывается перед выбором между старыми знакомыми, глубоко спрятавшими свою совесть и предлагающими ему избавить их от непрошеной гостьи, принесшей им столько бед, и несправедливо униженной соблазнительной беглянкой. Поначалу этот выбор кажется Тому простым и очевидным. Он выбирает Грейс, о чем гордо заявляет ей, искренне полагая, что его жертва будет оценена, а потому он вправе, наконец, рассчитывать на взаимную близость. И тут неожиданно Том натыкается, на унизительные сомнения в его искренности, справедливость которых только подчеркивается обстоятельствами и особенно металлическим ошейником с дверным колокольчиком на нежной шее его прекрасной, беззащитной и одновременно такой униженной возлюбленной. Грейс противопоставляет свою нравственную чистоту не только черствости и лицемерию остальных обителей Догвилля, она впервые выражает откровенное недоверие человеку, который так искренне старался ей помочь укрыться от преследований ее семьи и ни разу не воспользовался слабостью ее положения. Для Тома, привыкшего считать свои высокие моральные качества несомненными, предложение Грейс овладеть ею, пообещав не сдавать ее полиции или бандитам, уже само по себе было оскорбительно. Но далее она позволила себе серию еще более ядовитых риторических вопросов: «Скажи, а сам-то ты себе веришь? Может быть, тебе хочется только присоединиться ко всем остальным и принудить меня? Может, поэтому ты сейчас так расстроен? Неужели, ты боишься вести себя по-человечески?»

Неважно, были ли страдания ущемленного честолюбия  Тома от намека на его лицемерие, сильнее или слабее страданий Грейс, от сознания своей причастности в прошлом преступной семье. В любом случае разоблачение его сомнений в самом себе, которые позволила себе соблазнительная беглянка, не могли остаться без последствий. Рассудительный Том быстро разглядел  в этом угрозу своей будущей писательской карьере, угрозу лично самому себе, и как всякий решительный человек перед лицом опасности, он сделал единственно возможный выбор – эту угрозу устранить.

Разоблачение лицемерия Тома сделало неизбежным то, что сама Грейс пыталась избежать любой ценой: ее возвращение в семью. И хотя при встрече с отцом, который, как выясняется, приехал, чтобы завершить прерванный бегством Грейс разговор, безусловно ожидая и надеясь вернуть дочь, она демонстрирует беспримерную стойкость, это уже не беззубая виноватая стойкость смирения, которой она невольно провоцировала обитателей Догвилля.  Садясь в папину машину, только что освобожденная от унизительных цепей, Грейс уже демонстрирует решительность, граничащую с капризностью, резко одергивая помогающую ей руку одного из членов семьи. Если она и была напугана направленными в нее выстрелами отца, то прекрасно помня об этом по приезду бандитов, Грейс не показывает и признаков страха. Ее поведение скорее характерно для несправедливо обиженной гордячки, плохо скрывающей досаду от того, что ее обнаружили в весьма щекотливой ситуации, когда она не может отказаться от помощи тех, кого презирает. Сложно сказать в той же, в меньшей или в большей степени спесива Грейс, чем в тот момент, когда в самом начале фильма, ей вслед прозвучали выстрелы. Разговор с отцом в Догвилле она начинает с замечаний полных злой, провоцирующей иронии. Другое дело, что на сей раз в ответ ей звучат слова сожаления, полные искреннего раскаяния, справедливый упрек в высокомерии, признание в отцовской любви и предложение власти. Примирительный тон и убедительные аргументы отца быстро охлаждают ее спесь. И на лице, и в словах Грейс легкой тенью начинают проскальзывать сомнения, но верная своим принципам, она по прежнему проявляет завидное упорство, с непреклонной решимостью отвергая саму возможность своего возвращения в семью, где по ее мнению у нее проблем больше, чем в Догвилле.  И все же острожные вопросы отца о любви к ней жителей городка подталкивают Грейс погулять и подумать.

Выходя из машины, Грейс, как и Том после ее выступления на последнем собрании, нисколько не сомневалась в своем выборе. Да, она давно «знала, что если после появления гангстеров ее не застрелят, ей придется согласиться на предложение своего отца вернуться и вступить в союз с ним и его бандой головорезов и преступников». И хотя «разница между теми людьми, которые окружали ее дома и теми, с которыми познакомилась в Догвилле, оказалась чуть менее разительной, чем она ожидала», ей не нужно было гулять по улицам, чтобы ответить на этот вопрос. Грейс с умилением смотрит на кажущиеся таким хрупкими в сумеречном свете кусты крыжовника. Ей так приятно «сознавать, что при соответствующем уходе весной они снова оживут, а летом покроются совершенно немыслимым количеством ягод…»

И вдруг ее охватывает чувство стыда. Заглянув в окна домов, она читает в глазах всех жителей Догвилля страх, страх перед ней. Как и Том, в свое время уязвленный ее небеспочвенными сомнениями, Грейс задумывается: как она могла настолько возненавидеть горожан, которые всего лишь проявили свою слабость? И практически сразу после этого, выглянувшая  из-за облаков луна вызывает смену декораций, безжалостно обнажающую неприглядные изъяны и недостатки убогого городка. При виде Догвилля в холодном, колючем лунном свете «печаль и боль занимают в душе Грейс подобающее место», разумно предположить, то самое место, которое ранее занимала убежденность в исключительности ее моральных принципов. Ненависть к горожанам, которая еще несколько минут назад вызывала у Грейс стыд, неожиданно получает должное обоснование, и она приходит к неизбежному выводу: «Обладая соответствующей властью, человек должен попытаться восстановить попранную здесь справедливость, ради других маленьких городков, ради всего человечества, наконец, не в последнюю очередь, ради конкретного человека, Грейс».

Конечно, искать в этих словах иронию было бы совершенно некорректным. Ведь Грейс жаждет не бессмысленной мести, а торжества справедливости. В ней говорит искреннее желание сделать мир лучше, а то, что Догвилль потерялся где-то на задворках этого мира, да и сам мир едва ли когда-нибудь замечал существование этого городка, не имеет в данном случае никакого значения. Для нее совершенно очевидно, попади она в этот городок, при схожих обстоятельствах, еще раз, повторение истории было бы неизбежно. В какой-то момент его жители опять бы опрометчиво решили, что ее доброе отношение к ним вызвано лишь безвыходностью положения. Подари она им вновь свою чистую душу, они затем присвоили бы себе и ее юное, столь привлекательное тело. Догвилль снова бы подло обманул ее высоконравственные устремления, сделав неизбежным возвращение в преступную семью. И, конечно же, затем жизнь годовалого младенца, самого маленького жителя Догвилля, который никого и ничем не обидел в целом мире, снова бы стала одной из разменных монет в расчетах Грейс с его матерью.

Сложно сказать, была ли логика Грейс так же безупречна, как логика рассуждений Тома, ищущего избавления от болезненных сомнений в самом себе. Ход мыслей той, что достигла нравственных высот, недоступных больше никому, Ларс Фон Триер опускает, призывая на помощь лунный свет.

Еще сложнее ответить на вопрос, сделано это преднамеренно, чтобы избежать не нужных ассоциаций или наоборот, чтобы спровоцировать их. Действительно, трудно представить себе, чтобы Грейс, рассуждая логично как Том, могла бы отыскать в случившемся то, что дискредитировало бы в ее собственных глазах, то, что угрожало бы ее самооценке. Конечно, она сделала все, абсолютно все, что могла, чтобы не стать похожей на отца. Ведь если Грейс и прервала трусливо разговор с отцом, который состоялся где-то за кадром в начале фильма, то потому, что знала, она не сможет сказать «нет», в случае его продолжения.  И если Грейс была вынуждена сказать «да», то, безусловно, виноваты в этом только те, кто сделал продолжение разговора неизбежным, то есть те, кто (в зависимости от точки зрения) поверили (или не поверили) в искренность ее любви и искренность ее всепрощения.

Возможно, для тех зрителей, кто в неосознанном суицидальном порыве, ожидал в конце фильма справедливого возмездия для злополучного городка, приведенные выше размышления покажутся неуместными. Для тех же, кто не оценил справедливости возмездия, обрушенного Грейс на Догвилль, наоборот, эти размышления покажутся взвешенными. Хочется, однако, надеяться, ни первые, ни вторые не станут заблуждаться, полагая, что целью этих рассуждений был поиск оптимальной, гарантирующей всеобщее моральное удовлетворение, справедливой оценки, предложенного Ларсом Фон Триером поучительного примера, направленного на нравственное воспитание человечества. Это было бы полным забвением авторского замысла, особенно учитывая, что справедливость и нравоучительный морализм, отнюдь не второстепенные герои фильма, на протяжении всей картины были объектом наиболее язвительной иронии.

Уничижительной иронией отмечены и поучения Тома, адресованные матушке Джинджер в прологе, и продиктованные соображениями справедливости решения собрания жителей Догвилля в середине фильма. Именно идея справедливости открывает калитку на дорожку, ведущую Грейс в рабство.

Можно вспомнить, что собравшиеся за большим столом в День Благодарения все жители Догвилля искренне радуются присутствию на общем празднике прекрасной беглянки, причем присутствию не в качестве гостьи, а в качестве полноправного члена большой городской семьи. И если ситуация меняется после приезда полиции, помещающей на стене молельного дома новое объявление о розыске опасной грабительницы банков, в портрете которой невозможно не узнать Грейс и укрывательство которой само по себе является преступлением, то это понятно. Моральные и иные издержки жителей Догвилля, предоставляющих опасной беглянке убежище, растут и конечно, после этого ее искрящейся улыбки и помощи, в которой, собственно, никто из горожан не нуждался, для компенсации их усилий уже недостаточно. Неприятное осознание того, что они рискуют, укрывая Грейс в своем городке, требует иного воздаяния. Первое решение проблемы, предложенное Томом, заключавшееся в идее, что ставшая опасной гостья будет заходить в дома горожан в два раза чаще, уделяя каждому дому два раза по пол часа вместо одно часа в день,  как было до того, это, можно сказать, нерешительное решение, которое было призвано только создать иллюзию, что Грейс работает в два раза больше, само оказалось лишь иллюзией.  А поэтому неудивительно, что каждый из оставшихся неудовлетворенными жителей Догвилля, искал справедливой компенсации своих усилий уже в частном порядке. Неудивительно и то, что окончательное решение вопроса они нашли не сразу. Нерешительность – это качество, которое существенно отличает их от Грейс. Ведь справедливость по Грейс уже не предполагает ни апелляций, ни перерасчетов. Отклоняя идею отца для начала убить и распять на стенах молельного дома пса, она, во имя всего человечества, сразу настаивает на окончательном решении проблемы Догвилля. И даже более, как и Том, принявший личное участие в ее возвращении в семью, Грейс тоже прощается с Томом лично. Примечательно, что прощальный свинцовый поцелуй в затылок Тома, летит в ответ на его вопрос, может ли он использовать ее страшный, но поучительный пример в качестве источника вдохновения в своей работе.

Нет сомнений, что холодное, даже суровое лицо Грейс, держащей в руке отцовский револьвер, лицо на котором уже не осталось следов жалости к себе, аккуратно удаленных платком, и больше не отражается зарево пожара, охватившего Догвилль, не допускает обсуждение справедливого приговора. А, следовательно, нелепым был бы любой вопрос Тома, так или иначе касающийся его будущего. Но ведь это не повод сомневаться в том, что выбранный Ларсом Фон Триером вопрос, неслучаен. И не только потому, что он очень логично вписывается в кажущийся нескончаемым поток тупой морализаторской болтовни Тома, которая, не будь она оправлена изящной иронией, звучала бы так скучно и так утомительно. Начинающий шахтер человеческих душ или точнее крот, неожиданно для себя заблудившейся в недрах собственной души, показан Ларсом Фон Триером именно в таком ракурсе, чтобы спровоцировать у зрителя одно желание – закрыть ему рот навсегда. А его последняя реплика, собирающая в контексте иронии, наполняющей весь фильм, как в линзе, все трусливое лицемерие морализма, символично указывает на главную цель той пули, которой с Томом прощается Грейс, на сам морализм.

Здесь, казалось, можно было бы поставить точку. Изобличение гнусностей морализма, этой сугубо человеческой болезни, специфического экзистенциального изъяна, заключающегося в непреодолимом стремлении справедливо осудить других, чтобы лицемерно оправдать себя, легко превращается в тот же морализм. Можно вспомнить Ницше, который в яростном порыве уже покушался на это зло. И что, после смерти белокурой бестии, когда он сам уже не мог ничего ни поправить или ни возразить, его имморализм стал безупречной жертвой нацисткой морали. Стоит признать, даже в самой невинной форме борьба с морализмом,  без которого, здесь с Ларсом Фон Триером можно согласиться, этот мир стал бы лучше, бессмысленна, как бессмысленна и любая другая разновидность душевного онанизма.  Если, что и демонстрирует человеческая история так это беззубость мысли против этого неуловимого зла. Конечно, с высоконравственной точки зрения это вовсе и не зло. И, как говориться, Слава Богу! Не обладай люди способностью не замечать собственных слабостей и их последствий, что было бы с миром? Ведь даже такая распространенная форма искренности как цинизм, может быть разоблачена, как форма самообмана, и тогда, излишняя принципиальность может стать причиной того, что не только в Догвилле, но и во всех остальных городах выживут только их четвероногие обитатели. Если вспомнить характерную для приступов мизантропии, показную участливость Грейс в судьбе  четвероногого Моисея, подобные рассуждения могут показаться вполне логичными в качестве причины, объясняющей, почему «мораль» фильма выражена так замысловато. Но делать на этом основании заключение о мыслях Ларса Фон Триера было бы, по меньшей мере, также опрометчиво, как преждевременно ставить точку.

Ведь фильм заканчивается не приступом мизантропии Грейс, а двусмысленным вопросом с еще более двусмысленными, провокационными комментариями. «Грейс рассталась с Догвиллем, или, наоборот, Догвилль расстался с Грейс и со всем нашим миром? Вопрос спорный. Немногим людям, пойдет на пользу попытка задать этот вопрос, но еще меньше людей, кому пойдет на пользу попытка на него ответить. И уж, конечно, мы на этот вопрос отвечать не станем».

Хочется надеяться, найдутся люди, которые согласятся, что комментарии к этим словам Ларса Фон Триера и не то, что бы «уже», а «вообще» излишни. Если верить датскому режиссеру такие люди существуют, и тогда может иметь смысл вопрос, а что же их отличает от остальных?