I.III.III.d. Ислам и Мультикультурализм

Share Button

«Запад» давно «заболел» сознанием превосходства своей социально-экономической модели, опирающейся на рационально обоснованные правила игры, исключающей какое-либо религиозное табуирование свободы. Проект свободного состязания с Другим в форме добросовестной, а, в идеале, совершенной конкуренции в истории экономической мысли давно стал синонимом наиболее справедливого распределения благ и важным фактором «естественного экономического отбора», гарантирующего высокую эффективность экономики. Свободная торговля в общемировом масштабе также давно осмыслена как фактор развития и справедливости, повышающий доступность благ для граждан всех стран, участвующих в торговле, независимо от уровня их развития (Пол Кругман уже получил за это Нобелевскую премию по экономике). Реальные успехи свободной экономики, стали надежным базисом и плацдармом для продвижения идеи либерализма.

Для Европы с ее экономической мощью и торжеством социальной, «потребительской» справедливости, активная реклама собственного образа жизни, – это, скорее, моральный долг, вытекающий из чувства вины переевшего перед голодным, нежели воинственная экспансия мировоззрения. Это чувство вины во многом предопределяет и миграционную политику Евросоюза, а поэтому неприятие эмигрантами, выходцами из мусульманских стран, европейской культуры для благодетельствующих европейцев оказалось неожиданным, шокирующим сюрпризом. Мировоззренческая стойкость ислама, слишком часто принимающая облик шахида, породила страх перед ним, рост христианского экстремизма и ремиссию идей фашизма, разрушающих европейский мультикультурализм изнутри. Попытки распространения Корана в границах Германии воспринимаются сегодня как акт агрессии, хотя они совершенно невинны по сравнению с масштабами идеологического давления Европы в исламских странах. Поворот, который принимает Арабская весна 2011 года, наводит на мысль, что результат этого давления прямо противоположен преследуемым целям и ожиданиям.

Справедливости ради нужно отметить, что отношения «Запада» с исламским «Востоком» осложнены историческими и экономическими обстоятельствами, в которых логика эмансипации обречена на блуждание в лабиринте парадоксальных противоречий. «Запад» имеет фактически союзнические отношения с абсолютными монархиями, где торжествуют наиболее ортодоксальные формы ислама (например, ваххабизм исповедуемый, суннитским большинством Саудовской Аравии) и «воюет» с куда более секуляризованным шиизмом Сирии и Ирана, где установились близкие к демократическим формы социального устройства, «запятнавшие» себя, правда, открытым недружелюбием к Израилю. Примечательно и то, что Иран с его теократической демократией, проводящий сегодня наиболее последовательную антиамериканскую и антисемитскую внешнюю политику, чуть более 30 лет назад был самой проамериканской абсолютистской монархией мусульманского мира.

И после распада СССР, нейтрализация влияния которого во всех уголках земного шара была главной целью американской внешней политики, отношение Запада к мусульманскому Востоку осложнено двумя обстоятельствами: необходимостью погасить арабо-израильский конфликт и стремлением обеспечить максимальный контроль над необходимыми для функционирования собственной экономики поставками энергоресурсов. Как неизбежное следствие идеологическая экспансия «Запада» на арабском востоке, будучи зависимой от политэкономических интересов, как и сама политика, грешит противоречивостью, которая дискредитирует ощутимые рациональные преимущества секуляризованной западной культуры, демонстрирующей сравнительно высокий уровень материального благополучия, социальной защищенности и развития. И все же устойчивость ислама к влиянию западной цивилизации, и в частности, исламскую революцию в Иране скорее следует понимать как культурную реакцию, направленную против ценностей Запада, очевидные противоречия в политике которого играют скорее роль катализатора, чем предопределяющего обстоятельства.

В экзистенциально-онтологическом контексте, в контексте описанной Сартром проблемы оправдания или придания смысла существованию, теократический по духу Ислам является прямой противоположностью мультикультурализма, пропитанного постмодерным пониманием современности как эпохи «смерти метанарратива» и исключающего саму возможность истинного мировоззрения, которому могла бы быть подчинена человеческая жизнь. Ислам и мультикультурализм радикально противостоят друг другу так же, как коммунистическая идеология СССР и либерализм США. Правда, это противостояние лежит не в плоскости предопределения изначальных условий реализации рационально-экзистенциального Проекта, не в выборе между обладанием объектным миром или отказом от него и не в выборе между «превосходством над» или «тождеством с» Другим. В данном случае на кону сама возможность выбора и свобода самоопределения в отношении с объектным миром и Другим. Ислам, с его уходящей корнями в семитскую эсхатологию предопределенностью смысла человеческого существования, предполагает радикальный отказ от самого выбора. Естественным образом это противостояние, затрагивает и способ легитимации мировоззрения.

Коммунизм и капитализм являются продуктами рационального модерна. Будучи когенетичны друг другу, они сталкиваются в борьбе, но не за будущее, а за настоящее эпохи «объективного» забвения, объектной негации бытия-в-мире, когда рационально обоснованы и сама свобода «Запада», и отказ от нее «Востока». Другое дело – противостояние мультикультурализма и ислама, представляющее борьбу за будущее между рационально обоснованной необходимостью свободы и иррациональным отказом от нее, мотивированным религиозным мировоззрением. Предшествующий эпохе модерна ислам и наследующий ее мультикультурализм сталкиваются как еще сохранившее актуальность «прошлое» и еще не ставшее актуальным «будущее», где заковыченность будущего и прошлого подчеркивает зависимость направления времени от выбора мировоззренческой установки.

С позиции ислама, прошлое – это «Запад». Ислам превосходит его как культуру, выросшую на почве исторически наследуемого и мировоззренчески ассимилированного мусульманством христианства. Но, что еще более важно, для освящённого Аллахом исламского морализма современная культура Запада оказывается «блудницей», погрязшей в грехе, отступившей от Бога ради «Золотого тельца», культурой, отступившей назад в язычество.

С точки зрения мультикультурализма, наоборот, ислам – неожиданно воскресшая «Мумия» религиозного метанарратива, агрессивно и отчаянно оспаривающего приговор истории «Запада», истории борьбы за свободу и истории ее «победы», выразившейся непосредственным образом в принятии Всеобщей декларации прав человека.

Эта Декларация, наполненная пафосом свободы совести и свободы слова, в правовой форме закрепляет западное понимание либерализма как неотъемлемую составляющую западного гуманизма и необходимое условие человеческого счастья. Принятие ее в качестве ориентира для построения правового государства большинством стран мира, включая страны побежденной гитлеровской оси, само по себе стало символом «победы» западной культуры. Правовой либерализм «Запада», законодательно закрепленный в странах развитой демократии, стал общепризнанным эталоном, которому после распада соцлагеря и развала СССР, как последней «империи зла», казалось, совсем недалеко до всемирного торжества. И именно в этот момент краеугольные для западной культуры принципы либерализма, проявили очевидную слабость перед исламом как «истинной» верой, провозглашающей подчинение и покорность в служении Аллаху необходимым и единственно дарующим спасение человеческим уделом.

По сравнению с христианством мифология мусульманства куда более проста и прагматична. Вместо веры в чудеса и верности античным представлениям о мире, уязвимым для научного прогресса, радикальный ислам предлагает, с одной стороны, простую, а с другой – освященную Кораном, верой в Аллаха и пророка его Мухаммеда, практически исключающую проблемы экзистенциального выбора матрицу существования.

Сама возможность усиления в ХХI веке религиозного фундаментализма, да еще в самом либерально-правовом европейском доме, кажется нонсенсом, в свете которого западная Европа почти готова признать провал политики мультикультурализма. Сегодня в таком значимом для «Запада» словосочетании как «права человека» акцент смещается от «человека» к «правам» или, точнее, к государственному законодательному регулированию свободы, сопряженному с требованием безусловного подчинения закону, защищающему ценности либерализма.

Это представляется оправданным, учитывая, что радикальный ислам, как, впрочем, и любой другой мировоззренческий радикализм, отличается, мягко говоря, нетерпимостью к другому мировоззрению и культурной традиции. Сложно иначе объяснить разрушение статуй Будды афганскими талибами. Тысячелетние памятники другой культуры бесследно канули в лету, растворившись в пыли, поднятой взрывом, став знаком того, что для радикального ислама характерно стремление к тотальной зачистке исторического наследия от других культурных традиций. Это делает несовместимым радикальный ислам с самой идеей мультикультурализма, предполагающей равноправие всех культурных традиций и своего рода отказ каждой из них от притязания на исключительность.

В контексте западного самосознания идея равноправия мировоззрений является рационально осмысленным условием самого существования полиэтнической Западной Европы с ее конфессионально разделенной христианской культурой. Эта идея проверена историей успешного развития «Запада», и ее актуальность только подчеркивают катаклизмы, порождаемые мировоззрениями типа коммунизма и фашизма, претендующими на исключительность, на истинность.

В основе мультикульурализма лежит, однако, добровольный консенсус, добровольное взаимное признание права апологетов различных культур на самобытное существование, что неизбежно предполагает самоограничение сторон в их притязаниях на истину, на превосходство над Другим. Случай Брейвика – прекрасная иллюстрация тупика, в который заводит нарушение этого принципа.

Фанатичная уверенность Брейвика в своей правоте, аналогичная той, которой кормит своих приверженцев радикальный ислам, разрушает саму возможность мирного со-бытия с Другим. Мировоззренческий экстремизм Брейвика изначально настроен на войну, о бескомпромиссности которой говорит расчетливость его действий. Для Норвегии кровавое неистовство фашистских убеждений Брейвика обернулось правовым тупиком, обусловленным отсутствием «адекватного» наказания, поскольку правовое поле западноевропейского мультикультурализма не предполагает возможность кровавой манифестации мировоззрения, присваивающего себе право на убийство Другого. Признание Брейвика сумасшедшим – это чуть ли не единственная возможность «законным образом» остановить его проповедь убийства. Однако этот рациональный приговор был бы вынужденным отступлением от канонов психиатрии, которая никогда не рассматривала онтологическую фрустрацию в качестве болезни. Наоборот, история человечества богата примерами, когда идеологически оправданное убийство Других, убийство ради придания смысла собственной никчемной жизни принималось с восторгом, как символ величия человеческого духа. Еще до завершения суда в тюрьме, где содержится Брейвик, началось переоборудование в психиатрическую клинику части помещений, предназначенных для будущего пациента. Для того чтобы остановить его агрессию, норвежское правосудие было вынуждено включить логику, следуя которой можно было бы объявить сумасшедшими и адвокатов Брейвика, и уж по крайней мере любого, кто разделяет его взгляды. (В конце концов, норвежцам хватило духа признать Брейвика вменяемым, что требует мужества и заслуживает уважения. Хотя, надо признать, в развороте норвежской фемиды прослеживается простой резон. В случае признания себя невменяемым, Брейвик обещал подать апелляцию, что делало неизбежным продолжение болезненного для общества судебного процесса, который использовался подсудимым для рекламы идей фашизма и оправдания совершенного убийства.)

Изменение законодательства, вызванное страхом перед исламизацией, сопровождающейся фашизацией общества, набирает силу на «Западе». Но эта защитная реакция фактически ведет к отказу от декларируемых западной культурой принципов либерализма. Законодательно закрепленный примат личной свободы над интересами общества всегда был главным атрибутом и знаменем западного либерализма в его идеологическом противостоянии с «Востоком». Именно идея о том, что мировоззрение является исключительным вопросом личного, а не социального выбора, а свобода и права личности выше интересов государства питала пафос свободы совести и свободы слова. И именно эта фундаментальная для либерализма идея – главная мишень для экстремизма любой мировоззренческой природы, становится первой жертвой борьбы с экстремизмом. То, что изначально мыслилось как проявление свободной воли, превращается в рационально обоснованную общеобязательную идею, обезличенную ценность, охраняемую Законом. Принципы свободы и мультикультурализма отступают перед необходимостью рационально обоснованного, прагматичного выбора меньшего из двух зол.

Наблюдая коллизии истории идей «Запада», всегда можно утешиться правотой Канта, показавшего неразрешимость антиномий разума, или диалектикой Гегеля, объясняющей, почему в ткань человеческой истории вплетены столь замысловатые узоры. Но можно понять и то, что их правота уходит корнями в древнегреческую философию, когда впервые Идея бытия торжествует свою победу над Бытием, но одновременно и терпит поражение перед Бытием.

Бросив ретроспективный взгляд на историю западного самосознания можно увидеть в идеях свободы совести и свободы слова венец рациональной эмансипации «Запада». Эти свободы – необходимые условия и атрибуты существования свободной воли, своего рода «субъектности» (или, как говорит Р. Хааре, agency) субъекта. Именно в их контексте обретает легитимность представление о человеке как о субъекте самополагающем себя, как о субъекте, которому присущи автономия и самодетерминация. При этом несложно заметить, что эта «субъектность» и сам субъект, оказывается существующими только в виде идеи. Бытие субъекта западного самосознания изначально «идеально», в том смысле, в каком его существование изначально осмыслено исключительно как существование Идеи человека, как существование человека в качестве носителя Идеи.

За этой «идеальностью» неустранимой тенью следует возможность редукции человека к объекту оценки, самоидентификации через самообъективацию. В ней заложена возможность деградации субъекта до объекта-для-себя, обрекающей человеческое существование на бессмысленную надрывность, необходимость самооправдания и изобретения смысла собственной жизни. В своем «идеальном» противостоянии тоталитарной идеологии свобода совести и свобода слова отнюдь не гарантируют реальную «субъектность» конкретного человека и не исключают его противостояния с Другим, которое разрушает саму возможность быть свободным одновременно и вместе с ним.

История западного самосознания иллюстрирует простую мысль о том, что идея свободы недостаточна сама по себе. Чтобы быть свободным вместе с Другим, мало принятия ее в качестве социального ценностного ориентира – необходимо еще и отсутствие нужды в оправдании собственного существования. Без этого невозможен добровольный отказ от претензии на исключительность собственного мировоззрения, а мультикультурализм – иначе, чем в форме рационально обоснованного социального принуждения.

Победа идеи свободы-от (социального принуждения) – еще не гарантия реальности «свободы для» (личной жизни), вкусом которой наслаждается самоактуализированная личность Маслоу.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *


три + = 7

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>