II.III.I. Любовь желание или желание любви

Share Button

О любви сказано и написано так много, что Р. Барт, сам желая высказаться на эту вечную для человечества тему, и складывая ее из «фрагментов речи влюбленного», уже не претендует на мировоззренческую, или даже чисто образную целостность картины.

Пуантилизм отнюдь не предполагает отсутствия целостного образа, складывающегося из цветовых пятен, нанесенных на холст отдельными мазками без смешения красок и перехода цветов. Не предполагает отсутствие картины, ни мозаика, ни коллаж. Но вырванные из различных языков, из контекста очень разных историй человеческих жизней, фразы, отсылающие к эмоциям, аффектам, переживаниям и мыслям влюбленных, это уже и не мозаика, и не коллаж, который может быть увиден в целостности понимания. У Барта смешиваются мировосприятия и мироощущения, которые исключают друг друга. Собственно сама «фрагментарность» представления уже предполагает некое оставленное за рамками внимания неразличение или отождествление любви и влюбленности, понимания и непонимания, Другого как Личности и объекта-другого, «близости» и отчуждения. Еще во второй главе своих «Фрагментов», Р. Барт замечает:

«Перед лицом блистательной самобытности другого я никогда не чувствую себя “атопичным”, а скорее классифицированным, сданным в архив словно дело, в котором все уже выяснено. Иногда, однако, мне все же удается приостановить игру этих неравных образов (“Почему я не могу быть столь же самобытным, столь же сильным, как другой!”): я догадываюсь, что истинное место самобытности — не другой, не я, но сами наши с ним отношения. Именно самобытность отношений и надо завоевывать. Больнее всего меня ранит стереотип: я принужден становиться влюбленным, как все, — быть ревнивым, покинутым, неутоленным, как все. Но если отношения самобытны, то этот стереотип поколеблен, превзойден, отброшен, и ревность, например, уже неуместна в этих отношениях без места, без топоса, без “общих мест” — без речи». («Фрагменты речи влюбленного», «Атопос»)

Бросая замечание о возможности освобождения от болезненного стереотипа, предписывающего необходимость становиться влюбленным, о возможности (хотя бы иногда) особых, «самобытных» взаимоотношений с Другим «без места, без топоса, без “общих мест” — без речи», Барт отнюдь не стремиться развить эту «самобытную» тему. А ведь она могла бы привести его к «бытийной» любви А. Маслоу или «зрелой» любви Э. Фромма.

Пытаясь раскрыть, «озвучить», «изречь» истину любви он предпочитает, он вынужден оставаться в пространстве «общих мест» и «речи». Конечно, было бы странно, если бы в начале книги, составленной из «фрагментов речи влюбленного» автор, раскрывая свой личный опыт, в котором влюбленность противопоставлена самобытным отношениям с Другим, сразу бы признался, что она, если и о любви, то о любви-самообмане. Это было бы равносильно, если не отказу от языка, в котором все же существует (по крайней мере, в русском) два разных слова и «любовь» и «влюбленность», то уж точно отказу человеку в адекватности понимания самого себя. Это, в конце концов, было бы жестоко по отношению к влюбленному, ведь самое болезненное для него – сомнение в истинности его любви. Так или иначе Р. Барт избегает говорить о каком-либо различии, скорее отождествляя и влюбленность, и любовь с самообманом, как и Сартр.

Вертер решает умереть: “Я пишу тебе об этом спокойно, без романтической экзальтации”. Смещение: истинной становится не истина, а мое отношение к обману. Чтобы пребывать в истине, достаточно быть настойчивым: бесконечно, наперекор и вопреки всему утверждаемый “обман” становится истиной. (В конце концов, ужнет ли в страстной любви какой-то истины… настоящей). (Р. Барт «Фрагменты речи влюбленного», «Истина»)

Возможно ли, чтобы разоблачение самообмана, спасло кому-то жизнь? Если ответ на этот вопрос искать у Гете, то его сложно представить положительным. Вертер потому и драматический персонаж, что выход из круга, в котором заблудились его чувства и мысли, невозможен именно в силу болезненности разоблачения, болезненности выхода из круга. После провала попытки сделать карьеру, возлюбленная Шарлота становиться для Вертера единственной значимой связью с миром.

Наполеон, семикратно перечитавший «Страдания юного Вертера», при встрече с Гете, состоявшейся спустя двадцать лет после написания романа, не удержался от вопроса о том, почему самоубийство героя мотивировано не только несчастной любовью, но и уязвленным честолюбием? «Это ненатурально! Этим вы снижаете веру читателя в исключительность его великой страсти. Почему вы так поступили?» На это Гете заметил: «Что писатель, быть может, заслуживает снисхождения, если он с помощью такого приема, пусть даже неправомерного, добивается эффекта, иными средствами недостижимого.» (примечания к роману Н. Вильмонта).

Если принять во внимание, что история Вертера во многом совпадает с историей автора, с принципиальной разницей только в том, что заканчивается не самоубийством, а успешной карьерой писателя, эффект, который имеет ввиду Гете, может быть понят как эффект субъективной достоверности его повествования. Гениальный немецкий писатель отнюдь не стремился оправдать самоубийство величием страсти. Он был искренен по отношению к самому себе, и к покончившему собой другу (Карлу Иерузалему) и откровенен в своих оценках общества второй половины 18-го века, увиденного глазами ищущего себя, сентиментального, образованного молодого человека.

Вначале романа Гете рисует своего героя, исполненным надежд на будущее. Но это будущее неконкретно: так же как и поиски Вертером самого себя оно, как низина ранним весенним, утром еще затянуто дымкой тумана. Вертер просто старается быть открытым окружающим людям, природе, живописи, литературе не торопливо ища то значимое, что могло бы наполнить его жизнь смыслом, что сделало бы его жизнь подлинной для него самого. Нельзя сказать, что он ищет любви, скорее, он к ней готов, если, конечно, уместно говорить готовности к тому, что приходит неожиданно. Влюбленность охватывает его (по своим правилам) внезапно, заставая врасплох, когда он впервые видит Шарлотту.

Вертер влюбляется с первого взгляда, но в кого – в девушку, чьи глаза уже сияют полнотой жизни и счастьем. До встречи с Вертером у Лотты умирает мать, оставляя ее заботам всех сестер, братьев и отца, а также благословляя союз с любящим ее молодым человеком, Альбертом. Кого-то свалившиеся обязанности и заботы по дому могли бы и испугать, и даже раздавить, но Шарлотта принимает их с искренней радостью. Забота о большой семье (9 детей), не угнетает ее, а наоборот, наполняет ее жизнь смыслом, ведь искренняя привязанность к младшим сестрам и братьям, которые уже видят в ней заботливую мать, которые доверяют ей, как матери, взаимна. В момент встречи с ней Вертер настолько же открыт миру, насколько одинок, тогда как жизнь Лотты переполнена близкими, дорогими ей людьми. В ее глазах уже горит пламя того, настоящего бытия, которого Вертер еще только ждет.

Для одинокой романтической души счастье любви Другого – желанный свет, она летит на него, как ночной мотылек на пламя ночного костра. И хотя желание любви не всегда срабатывает именно так, как описывает, раскрывая свой личный опыт, Гете, любовные треугольники или многоугольники – не исключение, а скорее правило человеческой жизни.

Вертер заражается мечтой любви, очарованием возможного, воображаемого своим, смысла и полноты жизни Другого. А то, что Лотта представляется ему близкой по духу, делает воображаемое счастье таким «реальным» и таким притягательным. Желание быть любимым опьяняет разум, захватывает и порабощает его целиком.

Пока жених Шарлотты, Альберт, в отъезде, Вертер с упоением погружается в семейную жизнь объекта своего желания, пытаясь разделить ее заботы, а самое главное ее радости, ее счастье быть любимой матерью для своих сестер и братьев, быть любимой Другими (включая Альберта), он торопится в полной мере насладиться плотностью ее существования. До встречи с Лоттой у него были свои заботы и увлечения, но они не давали Вертеру ощущение полноты себя, полноты его собственной жизни. Только в доме Лоты, только рядом с ней он впервые в полной мере ощущает себя самим собой.

Естественно, эта воображаемая полнота жизни рядом с Лоттой рушиться с возвращением Альберта. Вертер находит нового друга, но утешая себя, тактичностью, внимательностью Альберта к себе, он не может убежать от сознания нереализуемости своей мечты, ее нереальности: для Шарлотты Альберт, связь с которым освящена ее ушедшей матерью, более значим, чем он.

Отъезд Вертера на службу – это рациональный шаг, того кто уже близок к саморазоблачению. Его уже охватывают болезненные сомнения в возможности обрести вместе с Лоттой то счастье, которое уже есть у нее, что она поделится с ним тем, чего так не хватает для полноты жизни ему самому, но отправляясь на поиски альтернативы, пытаясь вернуться к реальности, он еще не способен полностью расстаться с мечтой. Вертер еще не готов признаться самому себе в том, что порабощен не Лоттой, и даже не полнотой ее жизни, а своей мечтой – стать неотъемлемой частью ее личного счастья, к которому он сам не имеет, однако, никакого отношения. И все же потерпев фиаско на службе, непринятый в новом городе чванливым высшим обществом, Вертер сначала принимает приглашение погостить у своего нового покровителя (князя), и даже, пресытившись отношениями с ним, направляется в места своей юности, в места, где в свое время его сердце наполняла надежда на счастливое будущее. Он отнюдь не торопиться вернуться к Шарлотте, не спешит замкнуть круг.

Другое дело, что на фоне ярких воспоминаний о днях, проведенных рядом с ней, его настоящее воспринимается безнадежно пустым и серым. Этот болезненный дефицит делает проблематичным возврат на исходную позицию в поисках самого себя и толкает Вертера к мысли, что та мечта, которая зажгла его сердце, то воображаемое счастье, которым он уже успел насладиться в отсутствии Альберта, и есть его единственно возможный путь. Чтобы принять этот путь Вертер должен отринуть сомнения, которые терзают его душу. Но делая это, он оказывается уже заложником собственного выбора. После того, как сомнения отброшены, а воображаемое, желаемое счастье оказывается недоступно, почти неизбежной становиться жалость к самому себе, оправдание собственных неудач несправедливостью общества, несправедливостью судьбы. Теперь мысль о том, что окружающие люди будут расстроены его смертью, только подталкивает Вертера к самоубийству. Блуждания по кругу скатываются к движению по спирали, сходящейся в точке невозврата.

Субъективная достоверность повествования Гете как раз и проявляется в том, что его герой, ища исцеления от вызванного сомнениями страдания, пытается вернуться к началу, к моменту, когда в его сердце жила не безнадежная страсть, а пусть и смутная, но согревающая надежда на будущее. И та угнетающая пустота, которую находит Вертер, пытаясь вновь обрести утраченный покой, лишь добавляет трагических красок в его историю: ведь роковое возвращение к мечте о Шарлотте становиться неизбежным, когда он сталкивается с невыносимой нехваткой, дефицитом самого себя. Гете не только не спрятал, а очень даже ясно раскрыл онтологическую подоплеку проекта влюбленного.

Онтологическое одиночество в контрасте с восторгом души, захваченной воображаемой взаимной жизнью с Другим, создает такое внутреннее напряжение, придает такой накал желанию, что сама мысль о неподлинности страсти кажется абсурдной. Как влюбленный может представить себе любовь возможной иначе, если его сознание, зависающее между тягостной пустотой одиночества и воображаемой полнотой жизни вместе с Другим, совершенно несвободно. Оно изначально ориентировано только в одном направлении, как магнитная стрелка, слепо подчиняясь невидимой силе. Власть эмоций настолько велика и настолько очевидна, что шаблонно влюбленность рассматривается как рождение великого чувства любви. Это чувство, украшенное и в речи, и в письме множеством метафор, восторженных эпитетов, красочных сравнений, этот особый фейерверк эмоций и аффектов, происходит, однако, между двумя полюсами, и, если для взгляда влюбленного один из них невидим, это еще не значит, что его нет.

Трагический герой романтизма может быть, конечно, разоблачен как жертва собственного самообмана (в трагикомичных по духу «фрагментах» Р. Барта Вертер самый частый персонаж, самая цитируемая жертва любви), но одновременно он может быть понят и как жертва жажды бытия. Ведь если только на мгновение представить, что нарисованное воображением счастье исключительной взаимной близости с Другим, возможно, то жажда подлинной жизни оказывается не просто оправдана, эта жажда сама становиться ее (жизни) единственной целью и смыслом. Крах личного проекта влюбленного в этом случае сопряжен с фатальной утратой смысла существования, и если он случается влюбленный оказывается перед тяжелым выбором.

Для влюбленного этот крах либо свидетельство, усугубляющего поражение, самообмана, либо вопиющая несправедливость, которая, однако, уже не может быть исправлена. Первый вариант знаменует воображаемое поражение «подлинного» бытия, и возможное продолжение жизни, второй – возможное самоубийство и воображаемую победу «истины» бытия. И хотя первый вариант сам по себе, не означает окончательного крушения (жизнь продолжается), все зависит от того как будет рационализирована, объяснена такая неудача: собственной ошибкой, самообманом любви или, например, лживостью чувств. Но если человек не обретает опыт различения Воображаемого (желаемого) и Возможного, и в том, и в другом случае выигрывает Воображение, а сам он оказывается проигравшим.

Гете последовательно закрывает для своего трагического героя первый вариант, лишая Вертера возможности вернуться к себе, чтобы двигаться дальше. Преодолевая свой собственный тупик, а ведь он, близко к сердцу принявший самоубийство друга, из-за неразделенной любви, вполне мог стать жертвой синдрома, который позже назовут именем его героя, Вертера, Гете по-своему, пытается и понять самоубийство из-за любви, и в тоже время, освободиться от собственных сомнений.

Гете прерывает игру своего Воображения до краха собственного проекта любви и момента болезненного выбора между жизнью и смертью, и тем самым лишает себя шанса проверить, а как бы закончилась его личная любовная история. В отличие от Вертера он покинул свою возлюбленную (Шарлотту Буфф), имея и ее расположение и готовность ее жениха и его друга разорвать помолвку, ради его счастья. А поэтому можно смело предположить, что именно невозможность для Гете разрешиться от собственных сомнений, исподволь наполняющая роман, и придает особый трагизм образу его героя. Опять же можно предположить, что за этой невозможностью скорее скрывается страх разоблачения самообмана, неотступно преследующий влюбленного, в сердце которого горит не любовь, а желание любви, неутоленная жажда бытия: столь ясно воображаемое и одновременно недосягаемое «бытие собой».

Вертера, как и самого Гете можно судить со стороны, разоблачая его переживания с безопасной дистанции отчуждения, но если только представить себя на его месте, но если, имея аналогичный жизненный опыт, эмпатически понять его, та волна самоубийств, которая прокатилась по Европе после выхода романа, становиться понятной из глубины собственного существования. Ведь Вертер, отнюдь не ослепленный, не экзальтированный страстью сумасшедший, а сомневающийся в себе, пусть и незаурядный, но все же просто молодой человек, оказавшийся неспособным вырваться из паутины испепеляющих душу сомнений, болезненных сомнений, прежде всего в самом себе. Пережив похожий опыт, Гете написал свой роман настолько искренне, настолько достоверно, по крайней мере, для себя, что впоследствии сам избегал, боялся перечитывать его.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *


восемь + = 11

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>