I.I.IV. Метаморфозы повседневности

Share Button

Погружение в повседневность подразумевает принятие некого набора правил для игры под названием жизнь. Сами правила многообразны. Они зависят от культурно-исторического контекста, от конкретной публичности, несущей публично одобренное, социально-приемлемое предпонимание и толкование мира, принципы мировосприятия, установки ценностного ориентирования в мире и жизненные смыслы. Погружение в повседневность так или иначе предполагает социализацию. И при этом, то, что в одной культурной традиции, предопределяющей рутину и правила повседневной жизни представляется разумным, в другой может быть верхом абсурда. Трудно представить себе, чтобы европейской женщине, для принятия обществом, были необходимы рубцы от некогда кровоточащих ран «украшающие» ее спину. Но и сегодня для женщин из эфиопского племени Хамар (Hamer) это необходимое условие самого включения в повседневную жизнь соплеменников. Однако вне зависимости от конкретного культурного контекста повседневное всегда предполагает некий синтетически целостный образ мира и модели самоопределения человека в нем, своего рода матрицу существования.

А поэтому примечательно, что в «Бытии и Времени» Мартин Хайдеггер, пожалуй, один из самых значительных философов прошлого столетия, описал человеческую повседневность в терминах падения и обезличенного бытия. Переосмыслив вопрос о Бытии через призму человеческого существования, он констатировал его (бытия) забвение повседневностью.

Хайдеггер мало известен широкой публике. Да и среди профессиональных философов немало тех, кто, зная о его пусть и временных симпатиях к национал-социализму, предпочитает не вникать в сложные для понимания хайдеггеровские тексты. Ведь Хайдеггер принципиально дистанцировался от философской традиции, рассматривающей собственные понятия как кирпичики мироздания. Пытаясь объяснить мир сложно избежать соблазна заменить его вербальным конструктом, подчиненным строгим логическим правилам, обеспечивающим «исчислимость» мира, как сделал, например, Гегель. Однако это чревато тем, что философия становится полем конкурирующих переинтерпретаций и переописаний мира, увлекательной игрой в слова, в которой сам мир и человек в мире оказываются, уже второстепенными персонажами.

Хайдеггер интересен как раз потому, что избежал этого соблазна и, следуя Ницше, провозгласившему, что истина — это полет метафор, описал человеческое существование в мире своим оригинальным поэтическим языком. Попытка интерпретировать хайдеггеровскую поэзию бытия в традициях понятийного анализа свойственного, например, диалектическому материализму сразу заводит в тупик, из которого уже невозможно найти выход. Если за словами Хайдеггера не видеть глубокое феноменологическое исследование, тщательно выписывающее «картину» человеческого существования, то чтение его текстов превращается в мучительное и бессмысленное испытание.

Рассматривая повседневность вне конкретного культурно-исторического контекста, и давая ей онтологически негативные определения, немецкий философ фактически лишает возможности иного бытийного статуса, не только любую конкретную повседневность как таковую, но и любое возможное социально-приемлемое, публично проговоренное миропонимание или, точнее, самопонимание себя в мире. Фактически он осуществляет своего рода онтологическую редукцию любого мировоззрения: в своем феноменологическом исследовании повседневности он выносит его за скобки в духе феноменологического эпохе́ Гуссерля, а затем вместе с повседневностью редуцирует и его онтологический статус. Это имеет ключевое значение, поскольку вопрос о бытии, поставленный в контексте человеческого существования, вопрос экзистенциальной онтологии для Хайдеггера главный и, вообще говоря, единственный вопрос философии. А поэтому попытка родить из Хайдеггера понятийно ясное рациональное объяснение и понимание бытия мира изначально обречена на провал.

Описывая человеческое существование, Хайдеггер прочерчивает характерный и для христианства вектор, направленный от забвения бытия в повседневности к подлинному бытию как бытию-к-смерти. Смерть, если, конечно, она не настигает исподтишка, – это порог, на котором неизбежна последняя встреча человека с самим собой. И неизбежность этой встречи побуждает к переосмыслению самого себя и собственного существования. Повседневность же предполагает этот вопрос закрытым. Ведь повседневное это то, что стало привычным, возможно, даже рутинным, это то, что стало нетематизируемой данностью, предпосылкой «очевидного» жизненного выбора, в отношении которого уже невозможны ни сомнения, ни размышления. С этой точки зрения, к примеру, кризис среднего возраста может быть понят как сбой в исполнении своего рода программного кода повседневности, когда сам код оказывается в поле рефлексии, сомнений и болезненных вопросов, когда исполнение кода уже не рождает иллюзию осмысленности жизни.

В своей экзистенциальной аналитике, в вопрошании бытия-в-мире, а именно в просвете бытия-в-мире Хайдеггер обнаруживает человеческое существование, он принципиально по-новому ставит вопрос о смысле Бытия. Он заостряет его так же бескомпромиссно, как и С. Кьеркегор, но если у датского мыслителя это вопрос очень личный, то у Хайдеггера это вопрос поставлен в «Бытие и Время» от имени немецкого народа, а в более позднем «Письме о гуманизме» от имени всего человечества. И поставлен он настолько радикально, что под сомнением оказывается любой возможный ответ. Вектор хайдеггеровского вопрошания указывает на падение как на забвение самого вопроса, которое происходит уже в тот момент, когда принимается ответ, предложенный повседневностью. Собственно, само вопрошание или Забота (Sorge) (о смысле бытия) как фундаментальный по Хайдеггеру модус человеческого существования, и есть для него подлинное бытие, тогда как падение в заботы повседневности, принятие предлагаемого повседневностью ответа о смысле бытия – его (бытия) забвение.

В предложенной Хайдеггером трактовке повседневности трудно не заметить негацию. Ж.-П. Сартром в «Бытии и Ничто» такой вариант прочтения «Бытия и Времени» доведен до логического завершения – «ничтойности бытия-для-себя», до понимания человека как пропасти, как провала в бытии. По-своему, это неизбежный результат попытки тотальной рационализации человеческого существования, не столько с позиций феноменологии, сколько с точки зрения гегелевской диалектики, с которой фактически Сартр и начинает свое феноменологическое эссе. Безусловно красивая в пространстве чистой логики гегелевская игра понятий, умноженная на субъективные переживания француза во время фашисткой оккупации Парижа, оставляет на живой ткани человеческого бытия лишь рубленые раны.

Однако хайдеггеровская аналитика допускает и совершенно иное прочтение, куда менее диссонирующее с повседневностью человеческого существования. Ведь обычная человеческая жизнь отнюдь не лишена ни радости, ни смысла, и феноменологическое исследование предпринятое Хайдеггером, еще не повод считать, чье-то субъективное переживание полноты жизни, не укорененное по-хайдеггеровски, лишь следствием бездумного выполнения культурного кода, успеха в предлагаемой обществом игре, правила которой принимаются слепо, что и обеспечивает комфортное конформное, стадное счастье.

При всем том, что Хайдеггер выносит социально-исторический контекст за скобки, он смотрит на повседневность сквозь призму социального, где торжествует обезличенная, оторванная от земли, от корней, техника, где в повседневности Другой у него – преимущественно «проходящий мимо». Анализируя повседневность, Хайдеггер не мог проигнорировать социальное отчуждение, которое стало не только одним из ключевых тезисов того же марксизма, но общим местом европейской рефлексии начиная с конца 19-го века. Исходя из этого, можно даже сделать вывод о том, что его симпатии к национал-социализму в какой-то момент могли быть вполне искренними. Это логично хотя бы потому, что злая ирония будущей судьбы немецкого народа, ведомого Гитлером, в 33-ем была не так очевидна, как видимость преодоления социального отчуждения, в общенародном порыве в добровольном квазирациональном принятии мифа альтернативного обезличивающему техническому прогрессу и тотальной рационализации (коммерциализации) жизни. Ведь подлинное бытие, возвращения к которому страстно хотел Хайдеггер и хотел для всех немцев, невозможно в условиях отчуждения. Страсть к подлинному для всех играет с ним злую шутку. С одной стороны она толкает его в пропасть нацистского забвения бытия, а с другой – приводит к тому, что в погоне за объективностью философского анализа его бытие-с-другим оказывается изначально обезличенным, монохромным.

Конечно, для того, чтобы иначе увидеть повседневность как минимум необходимо сменить ракурс рассмотрения, посмотреть на него глазами не отстраненного наблюдателя, а заинтересованного или, перефразируя Альфреда Лэнгле, «затронутого» соучастника.

Речь, впрочем, идет не о том, чтобы придать феноменологии существования эмоциональную раскраску – нет ничего проще, чем потеряться в потоках чувств, переживаний и страстей. В чехарде человеческих эмоций, все кажется весьма похожим, видимы лишь различия между субъективностями, между мной и Другим. В некотором роде, мы, даже используя один и тот же язык, говорим на разных. Каждое слово может нести за собой шлейф индивидуальных коннотаций, присущих только мне и непонятных Другому.

В похожести страстей и несовместимости человеческих мировоззрений легче заблудиться, чем отыскать дорогу к сколь-нибудь ясному пониманию самого себя и Другого, легче обмануться, чем быть искренним по отношению к себе и к Нему. А поэтому, возможно, кому-то покажется абсурдной попытка понять то, «Что» волнует или радует, доставляет удовольствие или заставляет страдать, «Что» заряжает неинтеллигибельным смыслом или, наоборот, наполняет ощущением бессмысленности различные аспекты повседневности конкретного Я, и увидеть иначе, хотя и не вопреки Хайдеггеру онтологическую неоднородность, дифференцированность повседневности человеческого существования.

Каждый вправе делать свой выбор пути к самому себе, к пониманию самого себя, но притязание на собственное мнение, как минимум предполагающее искренность по отношению к себе и Другому и тематизацию, переосмысление всех предпосылок суждений, сама собой исключает возможность просто спрятаться за готовые ответы, предлагаемые любой культурой, любым мировоззрением.

I. Бытие и свобода, I.II. Субъективность   >>>

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *


− 4 = четыре

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>