I.I.I. Метаморфозы истины

Share Button

В гуманитарных науках присущая естественнонаучному знанию объективность – почти синоним истинности. Однако гуманитарные науки, в отличие от естественных, лишены инструментария, позволяющего оценить «точность» объективации, «точность» даваемого ими описания мира. В гуманитарных науках нет критериев, позволяющих оценить, например, области применимости диалектики Гегеля или исторического материализма Маркса, как это возможно в физике в отношении релятивистского и нерелятивистского или классического и квантово-механического описания. К этому можно добавить, что между историей естествознания и историей научного мировоззрения существует очевидное различие, которое гумманитаристика скорее пытается игнорировать, чем осознать. Ведь, если мировоззрение, рожденное ньютоновской механикой, и кануло в лету, законы Ньютона, отнюдь не были отменены ни релятивисткой, ни квантовой теорией. Они утратили свою универсальность, но остались неотъемлемой частью общего здания науки. Для объективного естественнонаучного знания характерна преемственность, которая практически отсутствует в знании гуманитарном. Любая новая философская концепция предполагает «снятие» предыдущих, диктуя параметры нового мировоззренческого консенсуса иногда в очень оригинальных формах. Пример тому – знаменитый тезис Ф. Лиотара («Состояние постмодерна») о неизбежности паралогии, утверждающий неизбежность множественности мнений, в современную ему эпоху – эпоху «постмодерна» и «смерти метанаратива», как авторитарно-тоталитарного дискурса. В качестве утверждения претендующего на общезначимость, в качестве тезиса относительно которого возможен консенсус, он представляет собой оксюморон. Действительно, консенсус относительно неизбежности паралогии противоречит исходной посылке, но это лишь подчеркивает сложность вопроса о границах возможного мировоззренческого консенсуса и принципах, на которых он может быть достигнут.

Все относительно тривиально, пока мы остаемся в рамках узкоинструментального представления о законах окружающего нас мира, т.е. пока мы рассматриваем открываемые естествознанием законы, как способы предсказания, объяснения и изменения физического мира. Здесь важно заметить, что инструментализм, конечно, как и любой другой «изм» можно трактовать как своего рода метафизику, но по существу это лишь прагматичная позиция: прагматичное воздержание от метафизических спекуляций на тему науки, и открытых ей законов. В прошлом веке Карл Фейерабенд пытался критиковать инструментализм именно как мировоззренческую установку, не замечая, что он скорее воплощение методической феноменологической установки Э. Гусерля. Все относительно тривиально, пока мы рассматриваем научное знание как инструмент для решения конкретных прикладных задач, с точки зрения возможности его технической реализации с приемлемой для нас точностью, надежностью и достоверностью. Собственно работоспособность законов открываемых естествознанием, возможность дать достоверные, реализуемые технически, предсказания о конкретной реальности, и предопределила статус научного знания и авторитет науки. Но как только мы покидаем эту твердую почву, как только наука становиться основанием для мировоззрения сразу возникают вопросы обоснования правильности представлений о мире, возникает проблема легитимности любого мировоззрения, включая так называемую «научную картину мира». Встает и вопрос, каковы должны быть границы мировоззренческого единодушия, чтобы избежать угрозы превращения индивидуальности в обезличенный элемент социальной машины?

Тоталитарные режимы, для которых как раз и характерно обезличивающие единодушие тотального консенсуса, устойчиво ассоциируются с репрессивной машиной подавления свободы мысли. Эта машина нацелена на предупреждение проявления этой свободы, на саму возможность воспринимать критически предлагаемые социальной системой мировоззренческие установки, и сразу стремиться уничтожить индивидуальность, которая выпадает из обезличенной социальной среды.

Однако сама эта среда – продукт консенсуса. Можно долго дискутировать об особенностях мировоззренческого единодушия, свойственного тоталитарным режимам, но свобода выбора сама по себе не является производной того или иного способа достижения мировоззренческого единодушия. Скорее наоборот, она предполагает постоянное наличие эквивалентных возможностей, эквивалентных в том смысле, что ни одна из возможных мировоззренческих позиций не исключает другие.

Монополизация мировоззрения свойственна любой экстремистской идеологии и характерна для коммуникативных практик любого тоталитарного режима, убивающего таким образом саму возможность альтернативы. Но альтернатива исчезает и с хабермасовским консенсусом. И с этой точки зрения хабермасовская теория коммуникативного действия является попыткой оправдать и узаконить «лишенную насилия», «добровольную» стерилизацию дискурса.

Собственно вокруг таких соображений между Ю. Хабермасом и Ф. Лиотаром в свое время развернулась острая полемика, особую бескомпромиссность которой придало, то обстоятельство, что оба мыслителя преследовали, вообще говоря, одну и ту же цель: сделать невозможным тоталитаризм. Но если Ф. Лиотару слышался отзвук тоталитаризма в любом рационально обоснованном социальном консенсусе, напоминающем о социальном единодушии свойственном и СССР, и Третьему Рейху, то Хабермас, оставшийся верным традициям рационализма, увидел решение проблемы в плоскости рациональной зачистки «дискурса» от открытых и латентных форм насилия и принуждения. Конечно, предлагаемое Ю. Хабермасом коммуникативное действие представляется идеальным способом разрешения проблем социальной коммуникации, и одновременно идеальным рациональным обоснованием результата – коллективного согласия в выборе   той или иной мировоззренческой установки. Социальный консенсус – необходимое условие социальной стабильности, но, принимая во внимание масштаб притязаний Ю. Хабермаса на значимость, актуальным становится вопрос: насколько необходимо, чтобы основания этого консенсуса были освящены мифом Истины, рожденной «коммуникативным Разумом»?

Принципы хабермасовского коммуникативного действия по-своему давно уже реализованы в рамках естественнонаучного дискурса, целью которого является согласие в вопросе предметной естественнонаучной истины. И что имеет принципиальное значение, правила этого дискурса не «просят» метафизического обоснования, а сама естественнонаучная истина, даже если рассматривать наше познание мира как сугубо антропоморфный феномен, не является продуктом консенсуса ученых. Напротив, эта истина, если, конечно, не путать ее с метафизическими аппликациями естественнонаучного знания (как это делает К. Фейерабенд), совершенно безлична. Конечно, любой закон природы, всегда носит имя первооткрывателя. Для примера можно взять хотя бы закон Архимеда для плавающих тел. Однако для любого, кто понимает суть этого закона, являющегося частным случаем третьего закона Ньютона, очевидно, что в нем нет ничего лично архимедовского, авторского или субъективного, что хоть в малейшей степени указывало бы на его открывателя. Точно также и результаты использования этого закона, например, в инженерных расчетах, не имеют ничего общего с субъективностью инженера, знающего и использующего этот закон. Для естественнонаучного знания характерна обезличенность, которой лишено и художественное произведение, и философский трактат и, вообще говоря, любое мировоззрение. И именно обезличенность естественнонаучного знания делает возможным рациональное обсуждение предметных научных истин, законов природы на принципах хабермассовского коммуникативного действия. И, опять же, это возможно только при условии, что выключены личностные мировоззренческие установки участников коммуникации.

Яркий пример разрушения рационального дискурса в новейшее время – история генетики в СССР. В стране, провозгласившей целью социальной политики воспитание нового человека, наука, оперировавшая фактами биологической наследственной предопределенности потомства, оказалась подвергнута жестокой обструкции. Законы, открытые генетикой, никогда и ничего не говорили о наследственной предопределенности моральных качеств или мировоззренческих установок индивида и сами по себе не противоречили сталинской доктрине. Однако гипотетическая возможность мировоззренческих выводов из доказанных генетикой фактов, идущих вразрез с государственной идеологией, подписала ей смертный приговор. То, что генетика, оспаривавшая научность концепции «воспитания» сельскохозяйственных культур, предложенной Ф.Т. Лысенко, стала лженаукой в период кровавой истерии 30-х, никоим образом не свидетельствует о неком исключительном казусе. Конечно, в целом естественные и особенно точные науки весьма успешно развивались в СССР, но это имело место только тогда, когда их возможные мировоззренческие аппликации не угрожали доминирующей идеологии. Зато социально-экономические исследования, непосредственно связанные с мировоззрением, оказались в Советском Союзе в почти полной деградации: они были обречены обслуживать государственную мифологию, узурпировавшую право на исключительную научность.

К этому можно добавить, что ставшая лженаукой в СССР, генетика оказалась, по причинам опять же чисто мировоззренческого характера, в особом фаворе в нацисткой Германии. Сегодня не модно говорить об этом, но проповедь фашизма строилась на более чем рациональных наукообразных основаниях и в том числе на простом тезисе о необходимости следовать законам природы, открытым учеными. Немного дарвинизма или точнее социального дарвинизма – специфической мировоззренческой аппликации идеи естественного отбора, рожденной из анализа вполне конкретного биологического разнообразия, и генетики в качестве рациональных оснований, на которых должна строиться человеческая жизнь и жизнь индивида утратила значимость, растворившись в социальной реальности. Ее место в нацисткой пропаганде заняла популяция (общество или раса) как элементарная единица, вовлеченная в естественный отбор. Немного околонаучного мировоззрения и логики и отдельные личные устремления индивида оказались осмыслены как противоречащие интересам общества, а его поступки – как преступление, расовая же, этническая или национальная принадлежность стала основанием приговора.

Если вспомнить, какими последствиями обернулось смешение науки и мировоззрения в 20-м веке, то провокационные предложения Карла Фейерабенда, отождествлявшего науку и мировоззрение и заявлявшего о необходимости разрушения монополии науки в школе покажутся вполне невинными и даже оправданными. Ведь специфика школьного образования как раз и направлена на формирование «правильного» мировоззрения. И, возможно, поэтому для абсолютного большинства людей чье знакомство с наукой или, точнее, с естественными науками в школе и заканчивается, различие между собственно безличным научным знанием и научной картиной мира остается совершенно размытым. Собственно первое подменяется последним – далеко идущими выводами, представляющими собой уже наукообразный миф.

Однако неразличение предметного научного знания и научной картины мира или мировоззрения делает разговор об истине (в естественнонаучном смысле слова) вообще бессмысленным. Квантовая физика уже давно нашла техническое воплощение в медицине, в машиностроении, в других областях техники, вплетенных в повседневность сотен миллионов людей. Ее обезличенная истинность уже давно манифестирует себя в объективности научно-технического прогресса. Другое дело, что, разрушив мифы своего времени, она, как и релятивистская физика Эйнштейна, сама стала почвой для бесконечных метафизических спекуляций и мифов, в отношении которых говорить об истинности предметно, инструментально невозможно. Эти метафизические спекуляции и мифы могут быть и убедительными, и красивыми, и общепринятыми, но не являются знанием в естественнонаучном смысле слова, представляя собой в лучшем случае мнение.

Таковым, конечно, является и обоснованные выше выводы. И даже если это мнение будет поддержано кем-то еще или допустим всеми, оно от этого не станет Истиной, а только личным мнением многих.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *


+ 7 = шестнадцать

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>