I.III.IV. «Психологическое здоровье» Абрахама Маслоу (или иллюзия субъектности субъекта)

Share Button

В своей не менее эпохальной, чем фроммовская «Man for himself», книге «На подступах к психология бытия» А. Маслоу приводит следующие характеристики психологически здоровой личности:

  1. Высшая степень восприятия реальности.
  2. Более развитая способность принимать себя, других и мир в целом такими, какими они есть на самом деле.
  3. Повышенная спонтанность.
  4. Более развитая способность сосредоточиваться на проблеме.
  5. Более выраженная отстраненность и явное стремление к уединению.
  6. Более выраженная автономность и противостояние приобщению к какой-то одной культуре.
  7. Большая свежесть восприятия и богатство эмоциональных реакций.
  8. Более частые прорывы на пик переживания.
  9. Более сильное отождествление себя со всем родом человеческим.
  10. Изменения (клиницисты сказали бы «улучшения») в межличностных отношениях.
  11. Более демократичная структура характера.
  12. Высокие творческие способности.
  13. Определенные изменения в системе ценностей.

Хочется сразу отметить, что этот перечень оставляет смутное ощущение классификации из китайской энциклопедии, приведенной Борхесом в «Аналитическом языке Джона Уилкинса».

Будучи американцем, Маслоу разделяет позитивистский настрой американской школы психологии. Он «вынужден» разбавлять погружение в субъективность естественнонаучной риторикой. Возможно, если бы он этого не делал, его замечательная во многих отношениях книга вообще бы и не родилась в отсутствие финансирования «ненаучных» исследований.

Для англоязычного позитивизма и прагматизма характерно уходящее корнями в идею свободы человека неприятие каких-либо «высших» ценностей, помимо самой свободы. Свободе конституировать самого себя, самостоятельно определять для себя цели и смысл жизни противоречат любые правила или ценностные ориентиры, которые предопределяли бы цель и смысл жизни человека. Для англоязычного рационализма неприемлемы любой метанарратив и метафизика как, по существу, явная или скрытая попытка «создания» таких ценностей, легитимирующих некий экзистенциальный Проект как общезначимый – это по определению покушение на святая святых. Неприятие метафизики оборачивается, однако, приземленностью, особенно, американского прагматизма, редуцирующего человека к пусть и наделенному самосознанием, но всего лишь социально-биологическому виду, к бихеовиристки упрощенному человеку «стимула и реакции». Утилитарный примитивизм становится логичной формой ультрарациональной «антропософии», избегающей сложных вопросов из-за, в принципе, верного понимания, что на них не может быть общезначимых, «правильных» ответов, в контексте которых идея личной свободы сохранила бы смысл. Защищая свободу от спекулятивной метафизики, этот утилитарный примитивизм, опирающийся на эмпиризм, сам превращается в общезначимый, общекультурный мировоззренческий принцип, замещая метафизику в американской культуре, где он занимает то место, которое в самосознании континентальной Европы принадлежит именно метафизике.

Дополняя психопатологию Фрейда психологией здоровья, Маслоу в первую очередь покушается на присущий научному американскому мировоззрению редукционизм в понимании человека. Но, пытаясь при этом сохранить претензию на эмпиричность, на объективную достоверность своей концепции, построенной на по-своему уникальном опыте существования, на ощущении осмысленной радости жизни, знакомой, по крайней мере, некоторым людям, он запутывается в паутине фантастических противоречий.

С одной стороны, Маслоу размежевывается со сциентизмом, а с другой – пытаясь избежать философствования, он почти полностью отказывается и от феноменологии, и от концептуализации своей «здоровой личности» в пользу психологического эмпиризма, который он обосновывает предпосылкой, что характеристики «здорового» представителя человеческого рода поддаются объективному описанию.

  1. Более ясное, более эффективное восприятие реальности.
  2. Большая открытость переживаниям.
  3. Большая цельность, целостность и единство личности.
  4. Большая спонтанность и экспрессивность: идеальное функционирование; жизнеспособность.
  5. Подлинное Я: полная самобытность; самостоятельность и неповторимость.
  6. Более высокая степень объективности, отстраненности, умения подняться над своим «я».
  7. Новое обретение творческого подхода.
  8. Умение соединять конкретику с абстракциями.
  9. Демократизм в структуре характера.
  10. Способность любить и т.п.

Приведя еще один «портрет» здоровой личности, Маслоу заявляет: «Все это необходимо подтвердить исследованиями, но нет никаких сомнений в том, что такие исследования вполне осуществимы».

Отсутствие сомнений в том, что «большая ясность» или «более высокая степень объективности» поддается «объективному» описанию, само по себе удивительно. Такая эмпирическая наивность объяснима разве что «позитивным» желанием, апеллируя к научной истине, «научить» радости жизни всех и каждого. Ведь при этом Маслоу прекрасно понимает, что «объективное» описание характеристик психологического здоровья предполагает наличие у исследователя сопоставимого субъективного опыта существования. Собственно требование «здоровья» ученого у него предшествует раскрытию самой концепции психологического здоровья. Это недемократичное, не отвечающее его же собственным характеристикам «психологического здоровья» требование он выдвигает еще в первой главе книги «Мотивация и личность».

Однако особую парадоксальность притязания Маслоу на научную обоснованность предлагаемой им концепции человека приобретают в контексте его оптимистичных ожиданий, связанных с будущим развитием психологии.

В предисловии ко второму изданию он пишет:

«Эти новые начинания могут принести очень ощутимую пользу многим «утратившим идеалы» и пребывающим в состоянии тихого отчаяния людям, особенно молодежи. Эта психология имеет шансы превратиться в философию жизни, в заменитель религии [здесь и далее выделение автора], систему ценностей и программу жизни, которых так жаждут эти люди. Без трансцендентального и надличностного мы попадаем во власть злобы, насилия и нигилизма или же «безнадеги» и апатии. Нам нужно нечто «большее, чем мы сами», чтобы мы могли преклоняться перед ним и служить ему в новом, естественном, эмпирическом, не-церковном смысле…». И далее: «Я считаю, что прежде чем мы сможем создать мир добра, мы должны решить еще одну задачу – разработать гуманистическую и трансперсональную психологию зла, написанную на основании сострадания и любви к человеческой природе, а не отвращения к ней или же чувства безнадежности…».

К приведенным выше цитатам остается добавить восторг Маслоу по поводу результатов экспериментов над цыплятами, демонстрирующих, что «умные» цыплята лучше знают, какая пища полезнее для «глупых». Эти соображения он приводит, рассуждая об общечеловеческих ценностях и о человеческом выборе, который может быть и «правильным», и «неправильным». Цыплята доказывают простой тезис, что здоровые «умные» люди делают выбор, который всегда лучше, «правильнее» для всех и предпочтительнее для каждого.

Так у Маслоу за эмпирически обоснованной объективностью рассуждений о доступной человеку спонтанной радости жизни отчетливо проступает тоталитарная сциентистская мечта в стиле марксизма о «правильном», научно обоснованном всеобщем счастье, на пути к которому объективность знания становится объективным основанием для атаки против «глупости» Другого.

То, что рассуждения о самобытности, о спонтанности, о независимости от культурных установок как признаках здоровой личности «незаметно» для самого Маслоу сопровождаются тоталитарными аллюзиями, лишний раз подчеркивает коварство мировоззренческой истины (объективности) причем независимо от ее природы, независимо от того обоснована она метафизикой или эмпирикой.

От Маслоу странным образом ускользает, что претензия на «правильный» выбор, легитимированный истиной или объективностью в принципе не сопоставима с нарисованным им самим «портретом» здоровой личности, что как раз свидетельствует о субъективной достоверности его концепции «психологического здоровья». По крайней мере, «ни спонтанность, ни полная самобытность, самостоятельность и неповторимость» не предполагают, что более глупый может достичь состояния «психологического здоровья», свойственного более умному, просто механически, неосознанно повторяя «правильный» выбор, а тем более действуя по принуждению. А насколько корректно предполагать, что человек может приобрести вышеуказанные признаки здоровья с добровольным принятием «правильной» программы действий, основанной например, на «психологии зла» и как это увязывается с неприятием Маслоу ценностей социального конформизма? Необходимость или желание придать своим исследованиям и их результатам прямую практическую значимость толкают автора «Психологии бытия» в пучину неустранимых противоречий, которые он сам не замечает.

Это же, возможно, мешает Маслоу усмотреть в «спонтанности» и «самобытности» признаки онтологического субъекта, который действительно субъектен в том смысле, что он может действовать самостоятельно, «без оглядки» на законы, порядки и правила самооценки, по которым живет Другой, словно он ничего не знает о ничтойности бытия-для-себя и проблеме легитимации «программы» собственного существования. Ведь для него вопрос о том, чтобы «быть самим собой» уже не производен от вопроса, а «правильно» ли он живет? Он уже не страдает желанием либо оправдать выбор самого себя истинностью традиции, принятой Другими в прошлом или настоящем в качестве «точки отсчета», в качестве не подлежащей сомнению матрицы существования, либо развенчать традицию, заблуждения Другого и установить новые обязательные для всех правила игры. В онтологической плоскости Маслоу мог бы увидеть внутреннею логику характеристик здоровья, осмыслить их во взаимосвязи и целостности, которой лишена эклектичность постоянно перерисовываемого им «портрета».

Его понимание мотивации, познания и любви уже исходит из онтологических предпосылок. В «Психологии Бытия» он фиксирует субъективные по сути различия между дефицитной и бытийной мотивацией, между дефицитным и бытийным познанием, между дефицитной и бытийной любовью. Ему «немного» не хватает, чтобы увидеть, что его дефицитная любовь так похожа на то, что называет собственно любовью Сартр, и что его психология здоровья дополняет не столько психоанализ Фрейда, предрекающий каждому фрустрацию либидо, сколько экзистенциальный психоанализ Сартра, предписывающий всем дефицит бытия и онтологическую фрустрацию, понимаемую как норму экзистенции.

Возможно, если бы Маслоу (при смелом погружении в пучину субъективности) смог полностью отказаться от своего ранжирования потребностей и претензии на эмпирическую объективность научного знания, он смог бы увидеть свою «психологически здоровую» личность в не как набор характеристик или атрибутов, а в едином мировоззренческом ключе. Чтобы понять ее в целостности нужно всего лишь изменить ракурс: вместо того чтобы изучать «здоровую личность» под микроскопом, попробовать посмотреть на Мир ее собственными глазами, т.е. применить ту стратегию, которую использует в своей терапии К. Роджерс. Есть ли вообще иной способ раскрыть иллюзию ее субъектности, или, как говорит Маслоу, «самобытности», одновременно и несовершенной, и не обремененной, тем не менее, комплексом неполноценности?

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *


1 + шесть =

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>