Украина — анатомия конфликта ( с экзистенциальным подтекстом)

Share Button

«- Братцы, что ж вы? Мы же русские. Я тоже…
- Я те покажу — русские! Тварь владимирская!»

Из кинофильма А.Тарковского «Андрей Рублев», «Набег»

Уже почти два года Украина напоминает больного с большой кровоточащей раной. С обоих краев эта рана сочится кровью, с каждым днем становясь все глубже и глубже. Случилось то, что мало кто мог себе представить. География жертв и стран прямо или косвенно затронутых украинскими событиями своими масштабами уже напоминает о страшных уроках прошлого столетия. Еще хуже то, что вопрос – «А как могло такое случиться?» – кажется неуместным. Он звучит почти риторически и слишком патетично, чтобы быть осмысленным, поскольку ответ на него для каждой из вовлеченных сторон  представляется очевидным.

Запад предпочитает видеть в украинской драме лишь следствие вмешательства России в дела соседнего суверенного государства, принявшего решение о евроинтеграции, а свое участие в украинском конфликте оправдывает просьбой Украины помочь ей защитить свой суверенитет и европейский выбор. Позиция Запада: «Ничего личного – только защита международного права и безопасности».

В отличие от Европы Россия признает наличие у нее в регионе национальных интересов, подчеркивая, что в проводимой Западом (главным образом, США) политике она видит угрозу своей национальной безопасности. Россия не отрицает факт участия своих граждан-добровольцев в украинском конфликте, подчеркивая при этом, что кровавая украинская драма стала следствием вмешательства во внутренние дела Украины именно со стороны Запада. Даже установление российской юрисдикции над Крымом, которое, безусловно, подлило масло в огонь украинского конфликта, рассматривается в России как шаг исключительно положительный, предотвративший кровопролитие на этой бывшей украинской территории.

Что касается самой Украины, то здесь имеет место беспредельное ожесточение, вызывающее пирокластические потоки ненависти, поляризующие и маргинализирующие представления о реальности, ее «истину»: одна сторона противостояния борется за суверенитет унитарного национального украинского государства против террористов, поддерживаемых «русским фашизмом», а вторая ведет священную войну с украинским неонацизмом.

Таковы в общих чертах представления об украинском кризисе, рисуемые СМИ. Что же касается представлений, сформировавшихся в обществе, что на Западе, что на Востоке они еще более упрощают картину. Россияне причиной кризиса видят политику США, направленную на подчинение или ослабление России, как главной угрозы своему тотальному доминированию в мире, тогда как на Западе во всех бедах винят агрессивную политику Путина.

Вовлеченные в конфликт стороны действуют в соответствии со своим пониманием ситуации. СМИ Запада демонизируют Путина, а правительства оказывают экономическое и политическое давление на Россию, добиваясь смены политического курса. Российская же политика ориентирована на сохранение отношений с Европой и направлена на то, чтобы минимизировать влияние США. Россия надеется, что в одиночку США (ни Канада, ни Австралия не обладают серьезным геополитическим потенциалом) не смогут и даже не захотят противостоять объединенной – Большой Европе.

Украина стала камнем преткновения, но противостояние России и Запада началось задолго до второго майдана и даже задолго до знаменитой мюнхенской речи Путина, хотя именно она стала своего рода Рубиконом. После того как Россия устами своего президента, выказала озабоченность международной и собственной безопасностью в связи с действиями США, в прайм-тайм мировых СМИ место событий и фактов заняли суррогаты пропаганды. Втягивание Украины в противостояние многократно ожесточило конфликт, и привело к его переходу на принципиально новый уровень эскалации. Понимание этого позволяет поставить более осмысленные вопросы: «Почему именно Украина стала горячей точкой противостояния?» и «Какова  в этом роль Запада, России и самой Украины?»

Американский интерес

Чтобы оценить роль США в украинской крови достаточно рассмотреть то, что лежит на поверхности.

1. Желание закрепить развал СССР межнациональными конфликтами.

С момента распада СССР американцы принимали активное участие в «становлении демократии» на постсоветском пространстве и, возможно, имели самые благородные цели. Если исходить из этой посылки, то можно предположить, что для США исчезновение с карты Мира главного врага случилось настолько неожиданно, что они не успели это заметить.

Во время войны для ослабления противника используются любые средства. Холодная Война не была исключением. В своей пропаганде стороны использовали любые возможности для дискредитации противника и разжигания межнациональных и социальных конфликтов. Было бы неверно идеализировать СССР, обильно поливший во имя торжества идей коммунизма свою землю кровью своих же сограждан и во время гражданской войны, и во времена сталинских репрессий. Возникновение русофобских течений в национальных республиках во время Гласности, раскрывшей широкой публике преступления коммунистического режима, отчасти было неизбежным. Но факт в том, что после мирного распада СССР, несмотря на публичное покаяние и отказ от кровавой идеологии, несмотря на отказ от прямого вмешательства в дела бывших республик для защиты этнических русских, русофобия обнаружила тенденцию к усилению.

История межэтнических конфликтов на постсоветском пространстве объяснима  только, если исходить из того, что имеет место поддержка националистических (как правило, русофобских) сил и целевое финансирование пропагандистской компании по дискредитации РФ как «империи зла» и «тюрьмы народов».

2. Неготовность к отказу от лидерства-диктата.

По большому счету любое суверенное государство, как и любой свободный человек, претендуют на исключительность, которая как минимум выражается в неповторимости и своеобразии, например, культурных традиций.  Исключительность отнюдь не означает превосходства над остальными: она вполне может дополнять и подчеркивать, а не подавлять исключительность других.

После Второй Мировой США приняли на себя миссию лидера либерального мира, в противовес СССР как лидеру коммунистического мира.  Но если к моменту распада в Советском Союзе, и в первую очередь в России, произошла грандиозная  трансформация, то в США система, предполагающая лидерство и требующая внешнего врага, сохранилась. С конца 90-х внешняя американская политика стала все больше напоминать  поведение охотника за головами, который к тому же взял на себя и функции судьи. Это привело к существенному росту антиамериканских настроений во всем мире.

То, что в самих Соединенных Штатах назрела необходимость перемен, четко видно по характеру и персоналиям последних трех предвыборных компаний, включая текущую, и в полной мере выразилось уже в избрании в 2008 г. первого темнокожего президента, чья первая президентская гонка была проведена под лозунгом: «Yes! We can!» — «Да! Мы можем!» (изменить Америку!). На первых выборах он получил большой кредит доверия от граждан США, и авансом Нобелевскую Премию Мира от Европы. Это было время больших ожиданий. Но если экономическая политика Обамы во многом оказалась успешной, то выданный кредит доверия во внешней политике он не оправдал. От смены цвета кожи американского президента мир не стал безопаснее.  Обама не только не смог изменить правила большой геополитической игры, но и сам оказался в авангарде опасной демонизации России и ее президента, приобретшей особенно маргинальные формы, после того как В. Путин предоставил политическое убежище Э. Сноудену, разоблачившему «Большого брата» в лице американского Агентства Национальной Безопасности.

Роль США как ангела-хранителя свободного мира с распадом СССР утратила свою актуальность. Еще тогда был шанс и повод отказаться от идеи исключительности, в свете которой союзники были не столько равноправными партнерами, сколько сателлитами. Но американцы оказались не готовы к этому ни 20 лет назад, ни сегодня. На момент прихода к власти у Обамы не было ясного понимания как должна трансформироваться исключительность США, чтобы мировой экономический лидер и родина грандиозных открытий и инноваций перестала быть пугалом для остального мира в части геополитики. Он даже не видел такой проблемы, поскольку предполагалось достаточным впредь действовать согласовано со своими европейскими союзниками. Однако его мандат на реформы лишь казался очевидным, а поэтому Обама стал легкой добычей неоконов, постоянно упрекающих его в том, что он слишком слаб, чтобы упрочить доминирование США. Можно вспомнить историю с сирийским химоружием. Тогда он не смог добиться поддержки Западной Европы в вопросе военного вмешательства в сирийский конфликт, под очевидно ложным предлогом наказания сирийского режима за применение химического оружия, и вынужден был отступить, в том числе под давлением общественного мнения в США. Фактически Обама поступил так, как и обещал перед первым избранием (не ввязываться в новые военные конфликты без поддержки союзников и в обход решений ООН), но в результате американские СМИ назвали его самым слабым президентом.

Американцы болезненно «подсели» на глобальное доминирование: приятно щекочущую честолюбие идею, что они — носители самой лучшей системы ценностей, самого передового мировоззрения, а самое главное — граждане самой сильной страны мира. Тем более в доминировании заинтересована американская элита, которая давно научилась конвертировать геополитический диктат в экономические дивиденды, а последние во внутриполитическую стабильность. Другое дело, что для любой империи рано или поздно наступает момент, когда издержки контроля над разросшейся «периферией» начинают превышать дивиденды. О том, что для США такой момент уже наступил свидетельствует уровень внешнего долга, превышающий годовой ВВП, а также характер и темы текущей предвыборной гонки и, особенно, популизм Д. Трампа. Вопрос пограничного контроля на границе с Мексикой он обещает решить путем строительства стены, причем, за счет самой Мексики. Экономическое развитие Трамп собирается обеспечить за счет Японии и Китая, а усиление НАТО – за счет стран Евросоюза. Трамп недвусмысленно обещает, что вопрос сохранения американского лидерства, он будет решать не за счет простых американцев, как это происходит сейчас, а за счет сателлитов.  Сегодня США подошли к черте, когда для них крайне болезнен любой открытый вызов, а именно это сделала Россия,  активно защищающая идею многополярного мира и жестко оппонирующая американцам в ситуациях вокруг Сноудена  и сирийского конфликта.

3. Путинский вызов

Для американцев российский вызов особенно неприятен.  Его сложно купировать, так как Россия, в отличие от Китая, завязанного на американский рынок, практически не зависит от США. Можно сказать, что американцы оказались к такому вызову не готовы. На протяжении последних двух десятилетий главная цель их политики в отношении России заключалась не в том, чтобы подготовиться к возможному вызову, а чтобы его исключить. Однако они не успели создать необходимый дисбаланс сил, при котором независимая внешняя политика России была бы невозможной. Более того, в последние годы Россия стала предпринимать шаги по радикальному перевооружению собственной армии, которые грозят нивелировать имеющееся у США военное преимущество. В сложившихся условиях американцы сосредоточились на поиске геополитических уязвимостей России, которые бы они могли использовать в качестве архимедова рычага для внешнего управления. И Украина, правда, если бы не утратила контроль над территорией Крыма, могла помочь в этом вопросе.

Потеря Севастополя, как главной базы черноморского флота, равно как и силовое подавление прорусских настроений в Симферополе, были бы очень болезненным ударом по российской власти. При определенных обстоятельствах это могло бы привести к дестабилизации всей политической системы России. Контроль над Киевом, как инструмент контроля над Москвой, мог стать реальным фактором американской геополитики, ведь после бегства Януковича, пророссийские политические силы, как и российские корабли в украинском Крыму, могли бы остаться только в случае демонстрации полной лояльности Кремля Белому Дому. Можно смело предположить, что такой вариант развития событий для американцев был приоритетным, поскольку позволял с минимальными издержками достичь желаемого: получить мощный рычаг воздействия на Москву. Другое дело, что вряд ли американские аналитики рассматривали этот вариант как 100%, когда пытались спрогнозировать реакцию Путина. В 2008 г., после грузинской атаки на российских миротворцев и затем на населенный российскими гражданами Цхинвал, ответ России был молниеносным и жестким. Уже поэтому логично было ожидать поддержку Москвы в отпадении пророссийски настроенного Крыма от ставшего откровенно антироссийским Киева. Это было очевидным решением проблемы: выскользнуть из захвата Запада. Другое дело, что при кажущейся простоте и очевидности решение Путина по Крыму – вынужденный выбор из двух-трех плохих и очень плохих вариантов. Естественно, это спровоцировало острый политический конфликт с американцами, недоверие и страх в странах Западной Европы и усиление до открытой враждебности антироссийских настроений на Украине. Не последнюю роль в эскалации русофобии сыграл факт «предательства» большинством крымчан цивилизационного выбора Украины. Это делало неизбежным конфликт жителей Крыма с прозападным Киевом и оправданной защиту «своих» со стороны России. Был или не был предусмотрен в американской стратегии вариант со сменой Крымом юрисдикции, но с момента его возвращения в Россию, американцы своими действиями стараются показать, что они в любом случае в выигрыше.

До начала 2015 г. США сложно было заподозрить в том, что ради мира на Украине они готовы на серьезные уступки. В силу собственной пропаганды для американцев современная украинская история превратилась в вызов авторитету. Существенную роль, в этом сыграли личные обстоятельства. Будучи человеком честолюбивым, ответственным, и к тому же первым темнокожим президентом, Обама, пока он находиться в должности, просто не может никому позволить сомневаться в непререкаемом величии США. Опасаясь, что европейские союзники могут пойти с Россией на мировую по экономическим соображениям и ради обеспечения безопасности Европы, американцы сильно заторопились с наказанием России. А поскольку им не удалось заполучить собственных серьезных  рычагов воздействия на Россию, то главным инструментом их политики усмирения строптивой стал ЕС и, конечно, Украина. Политический конфликт в Европе (между Россией и ЕС), по крайней мере, гарантирует США сохранение статус-кво. И хотя в Брюсселе и Киеве по поводу антироссийской риторики и тех же экономических санкций меньше единодушия, чем в Вашингтоне, в целом пока они действуют в русле собственной осмысленной антироссийской политики, начатой ранее.

Экспансия «Европы»

Жесткая антироссийская риторика по украинскому поводу, доносящаяся из США или Канады временами совершенно заглушает недовольные голоса Европы. В ее шуме легко забыть реальную предысторию украинских событий. Непосредственным поводом к кровавой украинской вакханалии стало «Соглашение об ассоциации», разработанное в рамках программы ЕС «Восточное партнерство». Примечательно то, что эта программа была предложена Польшей после Мюнхенской конференции 2007 г., на которой Путин резко раскритиковал политику США, экспансию НАТО и выстраивание новых разделительных линий на континенте. После неудачной попытки Тбилиси в 2008 г. силой вернуть отколовшиеся от нее автономные республики, в условиях фактического моратория на расширение НАТО за счет Грузии и Украины, в «Восточном партнерстве» можно увидеть элегантный ход конем (троянским). Вместо раздражающего Россию продвижения на восток границ своего военно-политического альянса Запад предложил шести бывшим республикам СССР особое экономическое сотрудничество на условиях политической лояльности.

Можно предполагать, что в таком выборе свою роль сыграли США, но все же, принимая программу «Восточного партнерства», Евросоюз руководствовался своими интересами. На поверхности лежат как минимум три обстоятельства, которые могут объяснить мотивы.

1. Японский синдром Западной Европы

То, что сегодня происходит во внешней политике стран Западной Европы, как впрочем и США, отчасти напоминает историю Японии первой половины 20-го века. Безусловно, на первый взгляд это сравнение покажется неуместным и даже абсурдным, ведь военные преступления Японии, оккупировавшей в 40-е годы 20-го века практически весь тихоокеанский регион, осуждены всем миром. Но парадокс в том, что идеологической подоплекой японской экспансии в регионе, была идея о превосходстве ценностей синтоистской культуры над культурами соседей. Причем, если присмотреться к ключевым ценностям, которые лежат в основе японского синтоизма, то легко убедиться, что это совершенно замечательные ценности, хоть и отличающиеся от европейских, но ничуть не уступающие им по своему гуманистическому потенциалу. Жить в согласии и гармонии с окружающим миром (природой и людьми)! Вряд ли найдется кто-то, кто сможет да и захочет поставить эти ценности под сомнение. По-своему они не менее притягательны, чем европейские ценности свободы, человеческого достоинства, равноправия и т.д.

Недавняя история Японии –  яркое свидетельство того, что военная экспансия отнюдь не является следствием низкого качества исповедуемых ценностей. Скорее проблема в своего рода ценностном шовинизме, когда замечательная сама по себе культурная традиция противопоставляется, «менее ценным» культурам.  Желание же повысить «ценность» окружающих за счет настойчивого навязывания им собственного ценностного мира, неизбежно ведет к войне.

В семидесятые и восьмидесятые годы прошлого столетия рефлексия Запада обнаружила новый этап в цивилизационном развитии, названый Постмодерном и пропитанный разочарованием в идее рационального переустройства мира, начатого во времена Просвещения. Несмотря на то, что для западной философии 70-х и 80-х была характерна и трагичность, и надрывность, и эпатажность, она несла в себе эмансипирующий заряд, который наиболее конкретно выразил французский философ Ф. Лиотар.  Он предсказал наступление эпохи смерти метанаративов, когда претендующие на Истину в последней инстанции глобальные мировоззренческие системы, будь то религиозные, как Христианство или Ислам, или рациональные продукты Модерна, как, например, Коммунизм, утратят свое влияние. В этом можно увидеть посылку к снижению роли идеологии в жизни современного Запада, что открывало возможность для того, чтобы центральное место в жизни общества заняло развитие личности. Формально Запад и нацелен именно на развитие и защиту индивидуальности. Но в системе ценностей Запада установка на развитие индивида оказалась натянута на рамки материального успеха, а самое главное, приобрела характер классического воинствующего метанаратива, миссии Запада в Мире, похоронившей в итоге весь эмансипирующий потенциал, который был заключен в рожденной философией Постмодерна политике мультикультурализма. Собственно мультикультурализм очень быстро трансформировался в агрессивную секуляризацию. В силу внутренней логики этого процесса исключительными символами социального прогресса оказались гендерное равенство и права сексуальных меньшинств. Запад словно забыл о человеке как таковом, как будто раз и навсегда решил проблемы личностного развития, сконцентрировавшись только на тех социальных группах, которые исторически, в контексте религиозного мировоззрения, оказались ущемлены в правах. Идея полноценного развития личности выродилась, в жесткое противостояние религиозному мировоззрению. Такой поворот сам по себе ставит под сомнение ценности свободы воли и свободы вероисповедания – еще недавно фундаментальные для мировоззрения Запада. Да и сама борьба за права «ущемленных» приобрела парадоксальный характер. Установление равенства перед законом часто происходит путем формирования тождества полов и отождествления традиционных и однополых браков. Яркий пример поправки к конституции Франции. В этом казусе можно выделить сразу несколько негативных моментов. Если речь идет действительно о человеке, а не о безликом винтике в обезличенной социальной машине, то признание и понимание его индивидуальных особенностей имеет большое значение для личностного развития. Стирание очевидных различий между людьми в этом смысле никак не способствуют социальному прогрессу и странно для культуры Запада, где, например, очевидное имущественное неравенство, давно перестало быть преградой для равенства перед законом. А самое главное, это явление сигнализирует о существовании проблемы в отношении к Другому, с которым установление тождества в силу различий невозможно или нежелательно. Фактически рамки возможного тождества определяют границы, в которых действуют равные права, и не вписывающийся в такие рамки Другой, оказывается в правах поражен.

Нелепо сравнивать методы японской и западноевропейской ценностной экспансии. По сравнению с японской, не считая нескольких (например, сербской или ливийской) историй, политика ЕС – воплощение невинного гуманизма. Но суть от этого не меняется. Ценностный шовинизм ведет к тому, что жизнь носителей «неправильных» ценностей оказывается менее ценной даже по общечеловеческим меркам. Так или иначе, но не один из западноевропейских лидеров не осудил публично, ни убийство десятков людей 2 мая 2014 г. в Одессе, ни фактически военные преступления новой украинской власти против тех украинцев, которые связывают себя с «русским миром».

2. Немецкий  страх

В последние годы Россия активизировала экономическую интеграцию на постсоветском пространстве, собирая в общее экономическое пространство бывшие республики СССР. Российский интерес очевиден – суммарный потенциал, создаваемого Евразийского Экономического Союза, аккумулируется в политическую и экономическую мощь именно России. Присоединение к этому союзу Украины, второй по экономическому и военно-техническому потенциалу республики бывшего СССР, и второй по ресурсам и территории страны Европы, гарантировало бы для РФ, что ее вес на континенте в перспективе сравняется с немецким. В этом случае Германии, являющейся безусловным лидером ЕС, неизбежно пришлось бы поделиться своим влиянием в Европе с Россией. Немцы к этому оказались не готовы. В этом смысле показателен характер риторики английской версии канала DW, адресованной американской аудитории, во время празднования 25 годовщины падения Берлинской стены. Официальные немецкие новости в те дни были полны благодарности Америке за доверие, оказанное в вопросе последующего объединения, подчеркивая при этом, что Германия его полностью оправдала, поддержав и санкции против России, и борьбу с Эболой и так далее: дословно повторяя главные мировые угрозы, объявленные незадолго до этого американским президентом. Картину дополняет ключевой тезис предновогоднего (накануне 2015г.) выступления президента ФРГ, объяснившего вмешательство Германии в украинские события тем, что на Украине решался вопрос, где пройдет граница «Европы». В устах Йохана Гаука географическая раскладка «Голоса Америки» обрела четкий геополитический смысл: Европа заканчивается там, где заканчивается влияние Запада. Эти обстоятельства позволяют сделать вывод, что немцы поддержали мировое лидерство США при условии, что американцы позволили им, хороводить во «всей» Европе. С точки зрения европейской безопасности ключевое обстоятельство здесь не в лояльности ФРГ Америке, а в том, что немецкий выбор – региональное воплощение все той же политики «однополярного мира», когда одна геополитическая сила присваивает себе право быть исключительным носителем непререкаемых ценностей и истины мира.

3. Отрицательное сальдо торговли

Еще один болезненный для Евросоюза вопрос – торговый баланс. РФ для ЕС третий по значимости торговый партнер после США и Китая. При этом до начала украинского конфликта годовой дефицит торговли Евросоюза с Россией составлял порядка 100 млрд. американских долларов в год. Более того, расширение создаваемого Россией Евразийского Экономического союза, в условиях активной защиты Россией своего и общего евразийского рынка, означало потенциальное сокращение рынков сбыта для ЕС, что само по себе было вызовом.

С точки зрения оценки влияния отрицательного торгового баланса на политику западноевропейских стран можно вспомнить историю торгового конфликта между Великобританией и Китаем во второй половине 19-го века. Для покрытия дефицита торговли с Поднебесной Великобритания организовала туда масштабные поставки опиума. Все попытки Китая остановить поток наркотика пресекались военными интервенциями. В результате опиумных войн и общенациональной наркомании, спровоцировавших внутренние конфликты, к концу 19-го века население Китая сократилось почти на четверть или на 100 млн. человек, а сам он оказался фактически оккупирован и поделен на зоны влияния шестью крупнейшими странами мира. К слову, в их числе была и Российская Империя, которая при этом преуспела больше остальных, заметно расширив свою владения на Дальнем Востоке и основав на незамерзающем побережье Желтого моря военно-морскую базу: знаменитый Порт-Артур.

По существу, с принятием программы Восточного партнерства ЕС сделал выбор в пользу «силового» решения экономических и геополитических споров с Россией. Естественно, главным инструментом и главной целью политики как ЕС, так и России, изначально была Украина. Соглашение об ассоциации с Украиной было подготовлено таким образом, чтобы вынудить Россию, приоткрыть свои рынки для товаров из Евросоюза. Это было реально при сохранении беспошлинного доступа на российский рынок товаров украинского производства, собранных из комплектующих, произведенных в странах ЕС. И Брюссель и Берлин рассчитывали на это, полагая, что Россия будет вынуждена  проявить покладистость сразу по нескольким причинам. Во-первых, для сохранения военно-морской базы в Крыму. Во-вторых, для бесперебойного транзита газа в отсутствие альтернативных маршрутов (блокировки Южного потока). В-третьих, для поддержания видимости «братских отношений» в целях сохранения внутриполитической стабильности в самой России.

Разочарование Западной Европы

Радость от предвкушения победы над Россией была настолько пьянящей, что до отказа Януковича от подписания «Соглашения от ассоциации», официальный голос Брюсселя – телеканал «Евроньюс» не стесняясь, ликовал по поводу проевропейского и антироссийского выбора Киева. То, что эта радость воспринималась как проявление недружелюбия на Востоке, об этом в охваченном эйфорией ЕС никто не задумывался. Причем, чем большее неудовольствие вызывало соглашение между Брюсселем и Киевом в Москве, тем более резким был тон комментариев и встречных выпадов в адрес России со стороны Западной Европы.

Между тем принципиальное несогласие Кремля выступить в украинском вопросе в роли проигравшей стороны и предпринятые им ответные меры обессмыслили все расчеты и планы ЕС. Для Брюсселя было принципиально важно сохранение экономических отношений между Украиной и Россией, а они истекли кровью. Берлин рассчитывал на продолжение взаимовыгодного сотрудничества с Москвой,  а был вынужден принести его в жертву американским интересам и желанию сохранить лицо, спрятав за выпадами в адрес Москвы свои ошибки, просчеты и осознание, что по большому счету в американской игре ему досталась роль статиста.

Во-первых, еще до начала украинского кризиса в ЕС знали, что не могут рассчитывать на единодушие всех регионов Украины по вопросу евроинтеграции в ущерб экономическим связям с Россией. Если бы ЕС согласился на переговоры с РФ, которые настойчиво предлагались Москвой, для устранения ее озабоченностей режимами торговли, до отстранения Януковича, а не после, было бы на порядок больше шансов избежать внутриукраинского конфликта.

А во-вторых, среди сил, непосредственно участвовавших в смене власти на Украине, были ультранационалистические, например, откровенно русофобское и антисемитское объединение «Свобода», которую Брюссель в 2012г. признал нацистской, потребовав отстранить от участия в работе Рады. Тем не менее, во время «революции», всего год спустя, ее допустили до эфира, а после и до министерских портфелей. Да, позже, «Свобода», пугающая не только Россию, но и Западную Европу, лишилась всех портфелей и исчезла как фракция из Рады. Это, конечно, дало формальное основание политикам ЕС отрицать наличие экстремистов в новой украинской власти, но не смогло устранить влияние крайне правых на политику Украины, и не отменило ставших привычными киевских факельных шествий.  Смена власти в Киеве,  произошедшая в нарушение договоренностей между оппозицией и президентом В.Януковичем, подписанных в феврале 2014 г. под давлением дипломатов Германии, Франции и Швеции, выступивших гарантами соблюдения этих договоренностей, привела к фатальному разрушению правового поля Украины. Традиционная проблема, связанная с коррупцией и бесконтрольной властью олигархата, усугубилась появлением добровольческих вооруженных формирований, разделяющих крайне правые политические взгляды и не контролируемых киевской властью.

Вряд ли стоит ожидать от Евросоюза, как и от любой другой вовлеченной стороны, последовательной и принципиальной оценки ее роли в украинской трагедии. Примечательно, что разоблачающий украинский национализм фильм французского Canal 1, «Маски революции», всю вину за случившееся возлагает на США. В этом можно усмотреть желание французов снять ответственность с себя. Но в трагедии вообще, и данном случае в частности, куда важнее публичного покаяния – помощь в поиске мирного решения. А здесь Евросоюз пытается реально исправить ошибки, играя большую роль в нормандском и минском форматах.  Другое дело, что перелома в украинском вопросе сложно ожидать, пока диалог между Евросоюзом и Россией не станет диалогом равных, пока на место провоцирующего конфликты перетягивания каната не придет обоюдное желание учесть интересы друг друга ради достижения компромисса. Этому препятствуют и будут всеми средствами препятствовать США, опасаясь утратить контроль над Европой, но многое зависит от Москвы, от ее способности развеять недоверие Брюсселя, уставшего от американской назойливости и заносчивости, но еще более опасающегося непонятных русских.

Путь России

Ценностный конфликт с Западом

Россия давно отказалась от миссионерской роли в достижении мирового торжества идей коммунизма и строит экономическую систему практически идентичную Западной, в основе которой лежат частная собственность и рыночные отношения. Хотя она и заявляет, что представляет собой цивилизацию, отличающуюся от западноевропейской, этот тезис, отнюдь не предполагает ее позиционирование как принципиального идеологического противника Запада. Главный мотив такой риторики – защита права на свою национальную идентичность и в плане социального устройства, и в мировоззренческом аспекте. Настаивая на национальном своеобразии, Россия при этом остается открытой страной, нацеленной на равноправное сотрудничество со всем остальным миром. Уже это принципиально отличает РФ от СССР. И, тем не менее, страна так и не вышла из противостояния с Западом.

Главные претензии к России – нарушение ею демократических норм и агрессивность внешней политики. Между тем, первая претензия Запада игнорирует социальные и политические реалии самой России, а вторая – ее соседей.

Шпагат Петра I

При общности культуры с Западной Европой социально-экономическое развитие России во многом шло в разрез с западноевропейским. Причем всякий раз, когда Россия делала рывок в сторону Запада, эта особенность проявлялась наиболее отчетливо. Яркий пример петровские реформы. Почитаемый российскими западниками Петр I принес в Россию западноевропейскую моду, архитектуру, технологии и науку, создал промышленность, изменив внешний облик страны. Но почти все это было осуществлено за счет консервации и ужесточения существовавшего социального порядка. Перейдя в налогообложении от подворного тягла к подушной подати, и включив холопов в податное сословье, Петр I тем самым упразднил существовавшую до этого в России форму рабства (холопство). После его указов 1718 и 1719 годов холопы слились с обычными крепостными. Но сами крестьяне во время царствования и по воле Петра Алексеевича опустились фактически до положения рабов, оказавшись объектом масштабных сделок купли продажи,  запрещенных Соборным Уложением 1649 г.

Если в Западной Европе промышленность возникла из частной инициативы на основе частных капиталов и свободной рабочей силы, то в петровской империи она была рождена по воле всесильного монарха и в системе жесткого крепостного права. Догоняя Западную Европу, петровская Россия села на шпагат, который со временем становился только глубже.

Тупик Александра II

Ситуация по своему усугубилась во времена Александра II. Предпринятая им аграрная реформа по замыслу должна была сделать крестьян свободными и самостоятельными тружениками на своей земле. Но во многом произошло прямо противоположное. Инициировавшие реформы либералы, как западники, так и славянофилы, к крестьянской общине относились по-особому. Для западников община была моделью справедливого общества и семенем будущего социального протеста, для славянофилов – воплощением уникальной русской соборности, принципиально отличающей Россию от тяготеющего к индивидуализму Запада, а также основой социальной стабильности. Во многом поэтому отмена крепостного права сопровождалась не только сохранением, но и усилением традиционной власти общины. За общиной было законодательно закреплено неписаное до этого право коллективной собственности на землю. Именно община, а не крестьянин, освобождавшийся от повинностей, выступала стороной договора с помещиком. И при этом все податное сословие осталось в условиях особого правового режима, за рамками гражданского права, регулирующего вопросы личной собственности. Маленькая ремарка: право на компенсацию за оставляемое в общине имущество русские крестьяне получили только в 20-ом веке. Как следствие реального раскрепощения крестьян так и не произошло. Собственно крепостные крестьяне на момент проведения реформы были в меньшинстве. Большинство составляли государственные или казенные крестьяне, считавшиеся свободными. Другое дело, что они так же как и крепостные были связаны общиной, которую не могли покинуть без ее согласия ни до, ни после реформы.  В то время как в Западной Европе крестьянская община,  возникшая практически повсеместно и задолго до феодализма, исчезала как мешающий развитию капитализма пережиток, в Российской Империи она была признана особой и неотъемлемой составляющей государственности.

Реформа 1861 г. сопровождалась выделением дополнительных земель, что должно было способствовать повышению производительности труда и уровня жизни крестьян. Однако в отсутствие реального механизма выхода из общины, произошло быстрое увеличение плотности сельского населения в европейской части страны. В условиях периодического перераспределения земельных наделов это привело к резкому сокращению размеров участков и снижению, как производительности крестьянского хозяйства, так и уровня жизни деревни. Урожайность помещичьего хозяйства, где крестьяне трудились на «чужой» земле, в начале 20-го века была в среднем на четверть выше собственного крестьянского. В огромной по меркам Европы стране с очень низкой средней плотностью населения, аграрная реформа не смогла решить проблему дефицита земли.  В результате она не только не способствовала развитию капитализма в сельском хозяйстве, но и превратила деревню в источник растущей социальной напряженности.

 Аксиология русской деревни

Принципиальное значение для будущего России, как представляется, имело то, что общинное мировосприятие было мало совместимо с мировоззрением и системой социальных отношений, формируемых поднимающимися в России промышленным и банковским капиталом.

Фундаментальная для рыночной экономики и мировоззрения Запада идеологема гласит, что достижение индивидом своих эгоистических интересов способствует общему благу. Однако, это принципиально важное как для развития, так и для сохранения социальной стабильности западного либерализма представление прямо противоположно тому пониманию связи личного интереса и успеха со справедливостью и общим благом, которое было краеугольным для русского крестьянина.

Русская крестьянская территориальная община, объединяла людей, занимавшихся одним и тем же видом деятельности и при этом связанных общими обязательствами, круговой порукой. Хотя земля и была поделена между подворьями, фактически она была в коллективной собственности общины. Сама ее структура при жесткой ориентации на традицию в ведение хозяйства делала неизбежным то, что рост материального благополучия одного из членов оказывался возможен только за счет соседей. А поэтому неудивительно, что в крестьянском сознании личный эгоистический интерес никак не мог вести к общему благу. Он не принимал во внимание интересы других членов общины, а значит, был несправедливым, благое же не могло быть несправедливым.

В понимании крестьян источником блага могли быть только Бог, в соответствии с догматами веры; крестьянский мир, поскольку решения всегда принимались по согласию всего мира, а значит, удовлетворяли интересам каждого; и батюшка-царь, в той мере в какой он думал и заботился об интересах всех подданных. Естественным образом материальное равенство было символом справедливости, а различия между людьми – помехой к ее всеобъемлющему торжеству.

К этому можно добавить, что в общинной жизни принципы справедливости имели безусловный приоритет над интересами личности, а проявления индивидуализма были наказуемы. Хотя крестьянский сход и предполагал откровенный обмен различными мнениями в результате решения мира, принятое мнение становилось безальтернативным. В системе круговой поруки граница между личным и публичным была размыта, а отношения между общиной и ее членами – патерналистскими: мир мог вмешаться в личную жизнь мирян, они в свою очередь могли рассчитывать на поддержку мира. Община была реализацией принципа самоуправления, но над крестьянским миром господствовал барин или наместник государя. И эта вышестоящая власть над крестьянином не имела ни четких правовых рамок, ни правовых механизмов контроля снизу. Учитывая исключительно негативное содержание сегодня слова «расправа», именовавшее в 19-ом веке судебное учреждение первой инстанции для государственных крестьян, можно сделать вывод, что для них право, оторванное от их собственных представлений о справедливости, не имело никакого позитивного смысла.

Все это делало почитаемую русскими либералами крестьянскую общину естественным противником либерализма, а учитывая долю общинников в населении страны, противником могучим.

Надежды Столыпина и чаяния крестьян

Несмотря на бурное развитие капитализма, связанные общиной крестьяне и в 1917г. представляли абсолютное большинство. Начатые только после массовых крестьянских выступлений во время революции 2005-2007 годов, и направленные на освобождение крестьян из-под власти общины столыпинские реформы теоретически могли изменить социальный и мировоззренческий ландшафт страны. Главной целью преобразований было формирование в деревне реального, самостоятельного частного собственника, включенного в общегосударственную систему гражданского права. Столыпин был нацелен на то, чтобы придать разработанным С. Витте,  правовым реформам деревни необходимый экономический базис. В случае успеха они (реформы) могли бы создать социально-экономические условия необходимые для победы либерализма в России. Но из-за убийства П.А. Столыпина и начала мировой войны они не были завершены, да и продвигались не быстро, не отвечая чаяниям и не имея поддержки большинства крестьян. К 1913г., за семь лет из двадцати, в течение которых достичь результата планировал сам П.А. Столыпин, общину покинули только 20% крестьянских хозяйств, и из них только половина отселилась на хутора и продолжила заниматься земледелием. Еще более очевидно о недостаточной поддержке столыпинских реформ среди крестьян свидетельствует численность политических партий в Российской Империи. В 1917 г., по отдельным оценкам, численность опиравшейся на крестьянство партии эсеров превышала миллион человек, то есть была больше всех остальных политических партий вместе взятых. При этом краеугольным пунктами аграрной программы социалистов-революционеров, принятой как раз в год начала столыпинских реформ, были социализация земли и запрет частной собственности на землю: устремления прямо противоположные столыпинским. Все это говорит о безусловном доминировании в русской деревне мировосприятия, противостоящего буржуазной эмансипации.

Возникшая в России буржуазия имела финансовые ресурсы и влияние на власть, но не имела достаточной социальной поддержки. После отречения Николая II, политическая система России, была похожа на либеральную Западную модель, но только просуществовала она всего несколько месяцев. Понятно, что в крахе Временного Правительства как и царизма роковую роль сыграла неудачная для Российской Империи Первая Мировая. Но в этом можно увидеть и собственную логику, характерную для развития России.

Русский коммунизм

Хотя коммунизм, оппонируя капитализму, и видел себя «закономерным итогом» социально-экономического развития человечества, по существу он является лишь альтернативным либерально-буржуазному вариантом рационализации всех аспектов жизни общества, характерной  для эпохи Модерна. Советская Россия дала всем гражданам среднее образование, медицинское обслуживание и достаточно высокий, по сравнению не только с Имперской Россией, уровень социальных гарантий, защищенности и равноправия. Результатом  радикальных реформ стала развитая индустриальная и наукоемкая по меркам второй и третьей четверти 20-го века экономика и, на порядок более секуляризированное чем на Западе, общество.  Другое дело, что как и в петровские времена радикальная модернизация России была осуществлена с поправкой на российские социальные реалии и менталитет. Все это торжество социальной справедливости и наукоемкой экономики, было реализовано в тоталитарном государстве.

В соответствии с марксисткой догматикой считалось, что единственным поборником коммунизма может выступать только пролетариат, поскольку связанное землей и имеющее в частной собственности орудия и результаты труда крестьянство по духу мелкобуржуазно. Эти представления отражают ту роль, которую сыграли крестьяне в победе капитализма в Западной Европе. Там определяющим мотивом их политических выступлений были личные  интересы, вписанные в институт частной собственности. Но в России сложилась принципиально иная ситуация. Получившая широкую народную поддержку аграрная программа эсеров, принявшая форму закона в первом же большевистском декрете (О Земле), была нацелена в первую очередь на достижение уравнительной социальной справедливости.

Главным лозунгом октябрьского переворота был: «Земля крестьянам, фабрики рабочим!» или в лаконичной форме «Грабь награбленное». То, что этот лозунг был в целом поддержан крестьянством, для которого перераспределение собственности  по справедливости было делом и привычным, и желательным, во многом и предопределило успех большевиков. А то, что позже советская власть упразднила крестьянскую общину, заменив ее колхозом или совхозом, и отменив крестьянское самоуправление, не должно вводить в заблуждение. Скованная религиозными предрассудками и суевериями община была препятствием для любого рационального переустройства страны, не только либерально-буржуазного, но и коммунистического. Кроме того, советская власть взяла на себя социальные функции, которые до этого лежали на общине, и как институт социальной помощи она оказалась не нужна. Однако, несмотря на ликвидацию общины, характерные для нее паттерны мировосприятия и социальные практики не только сохранились, но и стали определяющими для Советской России в целом.

Собственно становление в СССР тоталитарного режима началось как раз после инициированного Сталиным массового приема в партию новых членов из среды крестьян. Как и в крестьянской общине, в Стране Советов интересы общества оказались выше интересов личности. Принцип единодушия решений крестьянского мира воплотился в однопартийной системе, исключившей какой-либо плюрализм мнений, даже в узких рамках государственной идеологии. Отношения между Советским государством и гражданином, как и отношения крестьян и общины, оказались патерналистскими. Ввиду упразднения Бога и крестьянского мира именно традиционно всесильная в России  государственная власть для большинства оказалась и гарантом справедливости, и единственным фактором улучшения жизни. И поскольку государство вмешивалось во все сферы жизни, наделение всех граждан равными правами не стало отправной точкой для развития правовой культуры.

СССР при радикальной смене декораций оказался социально-экономической модернизацией Российской Империи, не затронувшей ключевые мировоззренческие паттерны. И до, и после победы социализма  в отдельно взятой стране, большинство в России куда больше личной свободы ценило уравнительную справедливость и попечительскую заботу власти. Можно заметить, что и сегодня, четверть века после падения советского строя, такие ожидания характерны и не только для россиян. Крушение иллюзии об окончательной победе коммунизма не изменило и, в общем-то, не могло изменить того определяющего русский менталитет мировосприятия, на почве которого эта идеология смогла пустить корни.

Путинская Россия vs Запад

Отталкиваясь от известной российской истории, можно констатировать, что, «догоняя» Запад, Россия никогда не копировала его путь. Реформы 90-х не стали исключением из этого правила. Близкие по содержанию и сути преобразования, в Центральной Европе закончились торжеством либерализма, а в России оказались на грани фиаско.

Понятно, что для Запада неудачи и путинский поворот реформ стали поводом для разочарования. Многое из того, что на уровне ценностных установок отличает Россию от Западной Европы, включая патернализм, разрушающую все ветви власти коррупцию, и сохраняющийся приоритет интересов общества над интересами личности, с позиций западноевропейских либералов выглядит сугубо негативно. Основополагающие для либерально-буржуазной социальной модели принципы неприкосновенности частной собственности, равенства всех перед законом, контроля над властью со стороны гражданского общества в России дают сбой, или вообще не работают, что в том числе повышает стоимость и снижает эффективность инвестиций, существенно сдерживая экономическое развитие. Усиление и расширение роли исполнительной власти в социальной и экономической областях сужает сферу деятельности гражданских институтов и может стать препятствием для развития гражданского общества. В долгосрочной перспективе эти факторы несут в себе угрозу роста дисбалансов в социально-экономическом развитии и социальных потрясений.

Подобные опасения нельзя назвать совершенно беспочвенными, особенно если исходить из понимания, что предпочтительным для устойчивого развития государства является наличие сильных социальных (гражданское общество), правовых (независимая правовая система) и экономических (диверсифицированная экономика) институтов, а не личностные качества лидера (президента).  Но это не значит, что можно игнорировать особенности российской истории и насаждать эти институты на неподходящей почве.

Независимо от того как относиться к реформам Путина, нелепо отрицать несколько фактов. Их безболезненность говорит о том, что они в целом соответствовали специфическому запросу, сформировавшемуся к началу нового тысячелетия в российском обществе. Путин усилил власть государства, установив контроль над олигархической экономикой и существенно наполнив государственный бюджет, направляемый преимущественно на социальные цели. Это позволило снизить градус социальной напряженности, и практически остановить бесконечную войну за бывшую некогда «общенародной» собственность. Во многом благодаря этому удалось создать условия для продолжительного экономического роста, обеспечившего существенное увеличение благосостояния россиян. И, самое главное, Путин не отказался от намерения построения современного институционального государства. Апеллируя к российской традиции, он, тем не менее, пропагандирует и те ценности, которые сближают Россию с Западной Европой.

Во-первых, Путин использует свой авторитет для улучшения отношения общества к бизнесу и частной собственности, понимая, что для нормального развития страны необходимо принципиально изменить текущую ситуацию, когда бюрократия видит в бизнесе кормушку, а простой народ – кровососов.

Во-вторых,   хотя и крайне медленно, но в России утверждается один из ключевых и часто повторяемых Путиным тезисов о верховенстве Права. Пусть и с «басманными» эксцессами, российская правовая система развивается, постепенно занимая адекватное место в структуре государства и, самое главное, в сознании людей.

В-третьих, хотя во многих смыслах, это момент ключевой, современная российская власть стремиться изменить отношения личности и общества. Вслед за Российской Империей, где жизнь отдельного крестьянина не имела практически никого значения, (согласно «Русской правде» жизнь смерда стоила столько же сколько жизнь холопа) СССР унаследовал почти полное пренебрежение к жизни рядового гражданина. Ситуация постепенно менялась в лучшую сторону. Но, тем не менее, патерналистская забота советской власти о благополучии масс и в эпоху развитого социализма оставалась слепа к интересам отдельной личности. России еще много предстоит сделать, но в информационном поле постоянно присутствуют важные темы: ответственности власти и солидарности с другими людьми.

Можно не сомневаться, что многим тезис о намерениях путинской системы поднять в обществе статус личности покажется ложным, а сами ее действия показным популизмом. Очевидно же, что на первом плане государственной пропаганды находиться отнюдь не личность, а государство, любовь к России, здоровый, как выражается Путин, патриотизм. Не заметить этот факт невозможно. К тому же на него накладывается масса разного рода случаев, когда уместна поговорка: «Заставь дурака богу молиться, так он и лоб расшибет». Другое дело, при оценке ситуации не стоит забывать о социальном и культурно-историческом контексте происходящего. В 90-е, на фоне разрушения идеалов коммунизма и одновременного провала либеральных идей, в России произошла радикальная и разрушительная атомизация общества. Патриотизм, равно как и возрождение христианских и иных традиционных ценностей, был и остается попыткой нащупать ценностный фундамент, который бы остановил цунами цинизма и социального дарвинизма, восстановил социальные связи, доверие людей друг другу и государству. Пропагандируемая российской властью любовь к отечеству по возможности ассимилирует русские патриотические движения, но при этом последовательно элиминирует «русскость». Патриотизм в современной России – не межнациональная ценность многонационального российского государства, а ценность наднациональная. Здесь Россия во многом повторяет американскую традицию патриотического воспитания, которая не является объектом либеральной критики. Аналогичные соображения могут быть приведены и в отношении опасения усиления клерикализма и традиционализма в России. По факту в РФ церкви еще очень далеко до того уровня влияния, которое она имеет практически в любой стране Западной Европы. Чтобы корректно рассуждать на темы усиления влияния православия или роста традиционализма в России, нужно помнить о глубине забвения и религии, и истории в СССР.  Аналогично, чтобы верно оценить насколько сориентировавшаяся на Запад Россия отклонилась от намеченного еще в конце 80-х начале 90-х пути, нужно учитывать трансформации, которые произошли с того времени в самой Западной Европе. Великобритания Тетчер –  совсем не то же самое, что Великобритания Кемерона, точно также как Германия Коля сильно отличается от Германии Меркель. При Тетчер, к слову, были приняты законы, ограничивающие пропаганду гомосексуальных отношений, во многом идентичные действующим ныне в России.

Остается только сожалеть, что вследствие украинских событий к постоянному пропагандистскому давлению на Москву, кроме расширения НАТО, добавились экономические санкции и попытки ее политической изоляции. Периодически Россию провоцируют, в расчете получить подтверждение тезиса о российской угрозе, чтобы еще больше усилить давление и изоляцию. В совокупности действий Запада по отношению к России прослеживается логика успеха холодной войны и простой расчет – вернуть РФ в состояние конца 80-х, когда она была экономически ослаблена и раздавлена сознанием собственных ошибок. Между тем, еще две с половиной тысячи лет назад Гераклит заметил: «Нельзя дважды войти в одну и ту же реку».

К концу 80-х у наиболее образованной части общества СССР сформировалось четкое понимание лживости и экономической неэффективности брежневской системы. Это не удивительно, учитывая, что начиная с конца 60-х, СССР неуклонно и социально, и технологически отставал от Запада. Перестройка была попыткой переломить опасную и неприемлемую многолетнюю тенденцию. Перемены были инициированы правящей элитой, воспринимавшей очевидные изъяны развитого социализма как главный, если не единственный, источник проблем. Совсем другая ситуация сегодня. Хронологически неприкрытое давление США и их союзников началось после социальной и экономической стабилизации и продолжительного периода экономического роста. В глазах правящей элиты и российского общества в целом страна выглядит сильной, что с одной стороны соответствует существующему социальному запросу на самоутверждение в качестве мировой державы, а с другой – возросшим финансовым и техническим возможностям. Современная Россия завершила болезненный переходный период, и смогла во многом восстановить пошатнувшуюся экономическую и военную мощь, причем уже в новых социально-экономических условиях и на новом технологическом уровне. В сложившихся обстоятельствах давление со стороны Запада воспринимается в обществе как реакция на недвусмысленные заявления России о необходимости уважать ее интересы, как попытка помешать ее развитию.

Целесообразность противостояния России подпитывается на Западе страхами 40-60-х. Тогда выиграв войну, Сталин, в соответствии с ялтинскими соглашениями, навязал свою волю половине Европы. Современная  риторика НАТО соответствует геополитическим реалиям полувековой давности. Однако если исходить из обстоятельств, сложившихся в настоящий момент, не сложно спрогнозировать, что чем лучше, чем увереннее будет чувствовать себя РФ, вопреки давлению Запада, тем мягче будет ее ответ и наоборот. Иными словами все будет неплохо, если Россия выдержит удар и добьется приемлемой для себя роли, равной среди равных, на мировой сцене. А вот ее неудача, особенно, как «наказание» за Украину может иметь самые тяжелые последствия.

Такое ощущение, что даже спустя два года с начала украинского кризиса Запад не в полной мере осознает, какое значение эти события имели для России.  Между тем в сознании значительной части россиян, если не прямо, то косвенно инспирированные США украинские события – необъявленная агрессия Запада против России. Это можно объяснять зомбированием государственной пропагандой,  имперским менталитетом, игнорирующим существующие межгосударственные границы, или неправомерным отказом украинцам в праве на выбор собственного пути. Но только подобные рассуждения не могут изменить ряда очевидных для России фактов. Украина – это не Прибалтика, куда русские пришли без приглашения, а потому, когда их «попросили», лишив права голоса, они или ретировались стыдливо, или смирились молча. На юго-западе своей большой империи Россия построила города, культурные и промышленные центры, которые с рождения были символами русской славы и жители которых, хотя и оказались гражданами Украины, до сегодняшних дней тепло относятся к России, ее истории и культуре. И именно эти люди вдруг оказались под угрозой лишения права на родной язык, стали объектом нападок, а некоторые за открытое выражение своей позиции и вовсе были сожжены заживо. Как насилие над теми, кто предпочитает украинской культуре русскую может способствовать развитию самостийной свободной Украины? Как вообще насилие над значительной частью населения страны соотноситься со свободным выбором?

Трагические события на Украине прямо затронули Россию. Она не воевала и не будет воевать с Украиной, по крайней мере, с той, в строительстве которой участвовала вплоть до распада СССР. Но она оказывает и будет оказывать помощь тем, кто в этом нуждается и ее об этом просит. Хотя МИД Украины и не объявлял России войну, украинские масс-медиа делают это ежедневно. В определенном смысле с началом украинского кризиса Россия оказалась втянута в войну на «своей» территории. Как следствие, у россиян снижен психологический порог перед реальной большой войной. Неудача в отстаивании национальных интересов может обернуться уходом прагматичной команды, ориентированной на сотрудничество с Западом, и приходом к власти маргиналов, полагающих конфронтацию неизбежной, и это станет катастрофой не только для России.

На Западе, безусловно, есть политики, вполне отдающие себе отчет в высокой вероятности большой войны, в случае, если Россия окажется загнанной в угол. Патриарх американской дипломатии, Генри Киссинджер, пишет об этом постоянно. И тем не менее, значительная часть американского и западноевропейского политического истеблишмента настроена на продолжение крайне опасной игры. Всего за пару лет ставки выросли настолько, что на повестке дня возник вопрос о надежности системы ядерного сдерживания.

Проблемы и перспективы роста

В краткосрочной перспективе можно рассчитывать на то, что общественное мнение, по крайней мере, в Западной Европе, несмотря на интенсивную пропагандистскую компанию откажется поддержать полномасштабную новую холодную войну. Но в среднесрочной и тем более в долгосрочной перспективе преодоление кризиса в отношениях с Западом в большей мере зависит от России, от ее успеха в социально-экономическом развитии. Сегодня российское общество горит желанием доказать свою состоятельность и построить вопреки всем попыткам сдерживания процветающую мировую державу. Это может вселять оптимизм, но не может гарантировать успех.

По меньшей мере уже дважды, в 18-ом и 20-ом веке, России за счет импорта технологий, радикальных усилий власти и жертв народа, удавалось ликвидировать технологическое отставание от Запада. Однако до настоящего времени она так и не смогла создать условия для непрерывного развития, как это удалось не только Западу, но уже и нескольким странам Восточной Азии. Нерешенные проблемы, в том числе и мировоззренческого характера, о которых шла речь выше, тормозили и продолжают тормозить развитие страны, что во все более ускоряющемся Мире ведет к очень быстрому отставанию. А «отсталому» сложно уговорить окружающих уважать свои интересы и тем более сложно добиться своих целей используя «мягкую силу»: привлекательность модели общества и национальных ценностей.

Можно не сомневаться, что значительная часть российской элиты понимает остроту проблемы, об этом говорит сам факт поиска национальной идеи. В свою очередь результат этого поиска свидетельствует о сложности задачи. Учитывая противоречивость российской истории, вряд ли стоит рассчитывать на ее успешное решение, опираясь исключительно на традицию. Сохранение культурной идентичности – необходимое, но недостаточное  условие. Чтобы рассчитывать на положительный результат, как минимум нужно принимать во внимание ключевые факторы успеха Запада и причины российских неудач, включая провал 90-х.

В первом приближении лидерство Запада связано с бурным развитием капитализма и сопутствующим ему научно-техническим прогрессом. А если копнуть чуть глубже, то очевидно, что наиболее бурный экономический рост демонстрировали страны преимущественно протестантские. Тот факт, что среди предпринимателей как и тех, кого сегодня принято называть средним классом, большинство составляли и составляют именно протестанты, давно осмыслен в социологии. Еще М. Веберу удалось показать связь между ценностями, характерными для протестантской общины, и духом капитализма. Принципиальное  отличие протестантской общины от гомогенной по роду деятельности крестьянской заключается в том, что ее членами были торговцы и ремесленники – люди, большей частью занимавшиеся каждый своим собственным делом и зачастую являвшиеся друг для друга постоянными клиентами. В такой структуре большое значение имели уважение и доверие окружающих, а значит и добросовестность в своем деле. Собственно М.Вебер, правда, опираясь на анализ не общины, а протестантского мировоззрения, именно на вызревшем в горниле Реформации особенном отношении к своему делу или «призванию» и останавливает внимание. Отметим, что у немецкого социолога речь идет об особом усердии и рвении не только, и не столько в собственном бизнесе, но вообще в любой профессиональной деятельности. Этот момент действительно принципиально важен для развития Запада и органично связан с протестантизмом, но можно заметить, что он является производным от наличия самого «призвания» и возможности его реализации. Для немецкого протестанта конца 19-го начала 20-го века наличие своего дела настолько естественно, что его интересует только отношение к этому делу, формируемое протестантизмом. Между тем, для русского народа, большей частью связанного крестьянской общиной, эта тема просто не существовала. В рамках доминирующей в этой русской общине ментальности, о чем уже было сказано выше, проблематичны были и собственный выбор, и одобрение успеха в нем. Только во времена СССР для большей части общества впервые открылась перспектива выбора профессии. И хотя все в Стране Советов происходило под неусыпным и вездесущим оком компартии, для большинства это стало первым шагом вперед в возможности самореализации.

Фактически в эпоху реформации на Западе закрепилась система ценностей и органично связанная с ней система социальных отношений, где ключевым фактором развития общества (общины) стала инициатива и успех ее членов. В той мере, в какой каждый преуспевал в своем деле, он вносил свою лепту в общее процветание. Понятно, что возможны исключения из правила, но также можно предполагать и то, что чем выше дифференциация человеческой деятельности в социальной структуре аналогичной протестантской общине, где каждый занят «своим делом», тем лучше это правило работает и тем больше общество склонно поддерживать успех его членов.

Если рассмотреть западную социально-экономическую модель в том виде, в каком она сложилась к концу 20-го века, то отчетливо виден своего рода протестантский социализм, всеобщее равенство возможностей в реализации себя в «своем деле» с одной стороны, и социальная поддержка тем, кто не преуспел в этом, с другой. Можно согласиться, что в такой модели помимо эффективности заключен большой гуманистический потенциал. Однако это не повод рассматривать Запад образцовым воплощением человеческих ценностей, и тем более не повод требовать от «отставших» слепого подражания. В его (Запада) системе ценностей присутствуют моменты, которые прямо противоположны ценностным установкам присущим другим культурным традициям, в том числе и русской. А самое главное, большой вопрос, являются ли эти особенности достоинствами и необходимыми факторами успеха западного общества?

В характерной для Запада рационализации человеческого существования привычно практически все измерять деньгами. Это удобный инструмент, когда есть потребность в «объективной» численной оценке, например, морального урона. Благодаря деньгам «объективный» характер приобретает и оценка успеха человеческой жизни. Прагматично-расчетливый «дух капитализма» постоянно напоминает о себе рейтингами самых богатых (самых успешных) людей планеты от «Форбс» или иных изданий, ведущих непрерывную летопись главного состязания. Однако ортодоксальному христианству, более тысячи лет назад принятому Россией, свойственно стыдливое отношение к материальной стороны мирской жизни, прагматичная расчетливость у него никогда не была в фаворе, а стяжательство порицалось. В противоположность Западу, в русской культуре больше способности к накоплению оказалась в цене способность поделиться с нуждающимся.

Не менее принципиальны и различия между Западом и Россией в части доминирующего характера межличностных отношений. Если на Западе в отношениях большее значение имеет корректность, то в России – искренность.

Стоящие за этими культурными различиями особенности не определяют напрямую успех социально-экономического развития. В то же время, они  имеют значение в качестве фундамента социальной солидарности и порядка, а их поддержание принципиально для сохранения культурной идентичности.

Хотя сегодня гуманизм Запада и выставлен в витрине, в характерных для него внешних чертах (в расчетливом, практичном отношении к деньгам, личному успеху и друг другу) гуманизма нет. В российской системе ценностей ситуация прямо противоположная: как раз внешние отличительные черты русской культуры исполнены гуманизма, но за ними прячется, вскормленная бесправием деревни «жаба» – как верно заметил М. Жванецкий – «самый страшный зверь». Из этих различий между Западом и Востоком прямо следует, что переформатирование российской системы ценностей в западный формат изначально сопряжено с опасной дегуманизацией общества, о чем и говорит история 90-х.

Печальную роль в новейшей российской истории сыграло то, что во времена СССР специфические черты русской культуры были интегрированы в советскую картину мира, и оказались гипертрофированы в идеологическом противостоянии с Западом. Для коммунистической морали были характерны откровенно ханжеское отношение, как к деньгам, так и к личной собственности, а христианскую проповедь она заменила назойливой, до мозолей цинизма пропагандой классово-стерилизованной любви. Лицемерие морального кодекса строителя коммунизма стало причиной социальной и нравственной коррозии еще во времена «застоя». Уже тогда массовый характер приобрели мелкая коррупция и мелкое хищение государственной собственности. При таких вводных в условиях экономического и социального упадка переходного периода 90-х политические и экономические свободы сработали как катализатор деструктивных процессов, повлекших криминальный и крайне неравномерный передел приватизируемой государственной собственности.

Как результат Россия оказалась в ловушке, поскольку препятствующие развитию общества мировоззренческие паттерны в 90-х обрели новую почву и продолжают подпитываться социальным негативом до настоящего времени, укрепляя миф о противоречии между интересами и благом личности, с одной стороны, и благом общества, с другой. Большинству, ничего не получившему в результате реформ, современное общество представляется несправедливым. Успех немногих видится им главной причиной их обездоленности и бесправия, а единственным способом достижения справедливости представляется возврат к материальному равенству и восстановлению полного контроля государства над экономикой с возложением всех надежд по поддержанию справедливого порядка на честного и мудрого «царя». При всех притязаниях на большую духовность по сравнению с меркантильным Западом российское общество оказалось зациклено на материальном аспекте социальной справедливости,  на материальном равенстве, обратной стороной которого является ограничение свободы самореализации человека и как следствие проблемы развития. Сегодня в РФ доминирующей ценностью оказались именно деньги. Они значимы и для тех, кто возмущен неравномерным распределением благ после приватизации и жаждет восстановления нарушенного равенства, и для тех, кто стремиться забраться повыше по социальной лестнице. Выступая одновременно мерилом и социальной несправедливости, и успеха, деньги оказались эпицентром конфликта, который провоцирует иждивенческие настроения, порождает давление на бизнес и частную инициативу, питает коррупцию. Вследствие всепроникающей коррупции в России, как, впрочем, и в других бывших республиках СССР, во многом произошел возврат к социальной структуре схожей с той, что существовала в бытность Империи, когда народ (крестьяне) был не в общем правовом поле, а «под» ним. Россия не только не смогла пройти проторенной Западом дорогой, предполагающей решение проблемы построения справедливого общества за счет торжества равенства, не в материальной сфере, а перед законом, в стартовых возможностях развития личности и в правовом поле, но и сделала заметный шаг назад на старте реформ.

История последних десятилетий – еще одно напоминание, что в силу мировоззренческих особенностей Россия не способна просто следовать за Западом, однако это не означает, что она не может двигаться ему навстречу. Собственно, такое движение и происходит с момента зарождения Руси, и если оно не закончилось счастливой встречей, то только потому, что обе части Европы развиваются, и место встречи меняется во времени. Тысячу лет назад это было христианство, тогда как во времена Петра I – искусство и наука (всего век спустя русское искусство, а затем и наука стали неотъемлемой и значимой частью мировой культуры и науки). В начале 20-го века общей целью и Запада, и России были уже вопросы социального развития, в отдельных аспектах которого СССР сумел даже на время выйти в лидеры. Сегодня на повестке дня, наконец, две взаимосвязанные задачи полноценного развития личности и устойчивого развития государства. Вот только сможет ли Россия в ближайшее время сделать еще один, возможно самый принципиальный, самый важный шаг, даже не столько навстречу Западу, сколько навстречу собственному процветанию, пока неясно.

В проводимой в настоящий момент реставрации традиционной системы ценностей основной акцент сделан на патриотизме. На фоне внешних угроз патриотическая компания смогла смягчить остроту социального конфликта, однако она не смогла и не сможет устранить его источник. Тем более эта компания не способна переориентировать общество от справедливого распределения существующих благ к созиданию новых, и от ограничения свободы «эгоистичной» личности к благоприятствованию ее успеху. России нужен патриотизм, но еще более нужна такая мировоззренческая парадигма, в которой бы успех личности воспринимался бы как вклад в общее благополучие, и в которой мерилом этого успеха перестали быть деньги и власть.

Каким будет ценностный ландшафт России в будущем, покажет время, но не лишним будет обозначить возможное направление движения. Сегодня точка встречи России и Запада представляется ориентированной на развитие человеческого потенциала, но что принципиально, ошибочно считать конечной целью тот уровень, которого достиг Запад, и который он считает эталоном. Для стран Африки это, конечно, сегодня недостижимая мечта, даже странам восточной Европы, включая Россию еще далеко до западного уровня социального комфорта и защищенности, гарантированного рядовому гражданину. Нелепо отрицать важность этих достижений для раскрытия человеческого потенциала, но точно так же нелепо видеть в этом итог человеческих стремлений. Вряд ли найдется кто-нибудь, кто откажется заниматься любимым делом, жить в окружении любящих и любимых и в любимом месте. Принципиальный момент заключается в том, что помимо безличного удовольствия обладания, которое предоставляют деньги и власть, есть и радость личностного отношения, когда нечто в мире воспринимается как «свое» не с точки зрения обладания, а с точки зрения причастности к этому. Аналогично вкус успеха в деле, которому человек осознает себя причастным лично, отличается от вкуса успеха, измеряемого превосходством в богатстве над другими людьми, точно так же как лидерство отличается от удовлетворения потребности доминирования. Уже просто знать, что любишь, понять себя, определившись в том, что по душе, что по сердцу, найти свое любимое дело, уже это в определенном смысле и достижение, и счастье, которое сложно, если вообще возможно, заменить деньгами. Качество жизни напрямую зависит от возможности реализовать такое самопонимание. И хотя отсутствие безопасности, или дефицит финансовых средств на удовлетворение базовых желаний доступных большинству других людей, может разрушить такую возможность, наличие и того, и другого лишь создает условия для реализации, но не гарантирует результат.

Запад добился многого в создании условий для счастливой жизни, но еще не добился счастья даже для самого себя. Можно заметить и то, что оставаясь в плену своих достижений, он нацелен именно на их развитие. При этом раскрытие потенциала человека, через поиск точек личностной причастности миру, включая других людей и личное дело, что можно  определить как личностную самоидентификацию, остается пока в тени, на втором плане западной культуры. Решение  проблем такой самоидентификации, сложно представить в виде алгоритма, и результат сложно оценить чисто рационально, но наличие такой возможности имеет большое значение. Примечательно, что даже в американской культуре, где приоритетная цель жизни (американская мечта) предельно обезличена, где человек «должен» стремиться к такой цели и имеет право на пути к ней активно работать не только локтями, присутствует понимание ценности личностной реализации, о чем по-своему говорят такие феномены американской культуры как фильм «The family man» («Семьянин»). Эта картина начинается с того, что главный герой ради карьерного роста приносит в жертву личную жизнь, свою семью. Причем обезличенный успех (выраженный в материальном положении и социальном статусе) и личное (семейное) счастье в его жизни  нарочито противопоставлены друг другу: это по существу два совершенно разных образа жизни исключающих друг друга, хотя у его успешных коллег, не обделенных семейным счастьем, таких проблем нет. Заканчивается же фильм прозрением главного героя, который открывает для себя радость совместной жизни с любимым человеком и общими детьми, и решает создать семью. В контексте этой киноленты счастье семейной жизни оказывается актуальной экзистенциальной целью, а успех в ее достижении – ценностью, составляющей альтернативу деньгам и власти.

В реальной жизни все может быть иначе. Неудачный брак может превратить семейную жизнь в каторгу, а любимая работа оказаться единственной отдушиной. Но может случиться и так, что человек не найдет себя ни в отношениях с другими, ни в каком-либо деле или даже не попытается это сделать, и тогда социально приемлемой альтернативы обладанию деньгами и властью, как прямому доступу к простым удовольствиям для него не будет. Несложно заметить, что актуальность личностной самоидентификации и жизненного выбора существенно различается для разных этнических и социальных групп. Это обусловлено различием в социально-экономических условиях, в возможностях, которыми располагали предыдущие поколения, и которые предопределили существующие социальные практики и ценностные установки, а так же разницей существующей в настоящем. Дефицит ресурсов для личностного роста неизбежно ведет к депривации, и как следствие, финансовые ресурсы, необходимые для развития, оказываются конечной целью. Аналогично наличие угрозы, исходящей от социального окружения, ведет к возникновению потребности в социальном доминировании. С этой точки зрения американская мечта, атрибутированная богатством и социальным статусом, хотя и направлена на развитие личности, несет в себе следы и депривации развития, и депривации безопасности.

Чтобы ценности личностной самоидентификации и развития стали реальностью в общесоциальном плане, нужны экономические условия и время. Но уже сама идея ориентации общества на наиболее полное развитие личности, ее реализацию в том, что ей по сердцу, если такая идея получит социальное одобрение и станет регулятивным принципом, она будет способствовать изменению отношения к своему делу (бизнесу), работать на снижение коррупции, и уже этим создаст предпосылки для экономического роста. Возможно, как раз для России с точки зрения существующих социально-экономических реалий такая идея покажется утопической. Однако по своему внутреннему настрою русская культура, представляется стоящей намного ближе к практической реализации человека в любви, чем прагматичный Запад.

Последние социологические опросы, показывают рост числа молодых людей, готовых переехать из своих регионов (из глубинки) для получения образования (профессии) и перспективной работы. А это говорит о наличии потенциала для изменения существующих социальных практик. У действующей российской власти нет морального права такой шанс упустить: в противном случае Россия может снова столкнуться с угрозой повторения опасных  кульбитов своей истории в будущем.

Впрочем, по сравнению Украиной, настроенная в целом на созидание Россия сегодня выглядит и перспективнее, и предпочтительнее.

Украинская мечта

Болезненные вопросы

Уже два года на востоке Украины,  в географическом центре  Европы ежедневно раздаются взрывы и выстрелы. Количество жертв согласно официальным источникам исчисляется тысячами, а по неофициальным данным – десятками тысяч человек. Причем чем больше жертв уносит украинский конфликт, тем меньше ясности у Украины в вопросе о том, кто же ей противостоит. С самого начала вооруженного противостояния Киев объявил своих оппонентов на востоке террористами, а Россию агрессором. Было предпринято немало демаршей, чтобы добиться от мирового сообщества признания этих удобных «фактов». Не получилось.  И это не удивительно, учитывая, что  вопрос о том, с кем воюет Украина, с собственными гражданами или с российскими кадровыми военными, остается нерешенной проблемой и для украинских СМИ: они как и вся мировая пресса, до сих пор находятся в поиске неопровержимых доказательств участия в конфликте военных подразделений России. Между тем, чем дальше идет война, тем болезненней и острее становиться этот вопрос.

В самом деле, если война идет с Россией, это решает сразу несколько проблем. Во-первых, Украина в этом случае оказывается жертвой агрессии, что предполагает моральное право, даже не просить, а требовать у Запада помощи и не только финансовой. Во-вторых, это оправдывает экономические трудности и позволяет, даже не объявляя военного положения, избирательно ограничивать свободу, а также дает мощный рычаг для информационного давления на любое протестное движение. И наконец, это оправдывает и начало, и продолжение вооруженного противостояния.

Если же на Украине имеет место гражданская война, то автоматически факты применения военной авиации, как, например, документально подтвержденный обстрел неуправляемыми ракетами обладминистрации Луганска, или использование тяжелой артиллерии для ударов возмездия по жилым кварталам Донецка, сразу попадают в разряд военных преступлений. В этом случае Киев оказывается агрессором, которому может грозить трибунал, точно так же, как приверженцам действующей украинской власти – муки совести, а самое главное, Украина теряет оправдание вооруженной борьбы за унитарность.

Чем больше сотен возносятся к небесам, тем острее встает вопрос и о том, а за что воюет Украина? Формально ответ очевиден: «За то, за что погибла первая небесная сотня на Майдане: За свободную Украину». Причем с точки зрения формулировки он нисколько не изменился с начала 2014 года. Другое дело, что символы, обстоятельства и контекст ответа уже в 2015 изменились на фактически противоположные. Если на евромайдане, пожалуй, главным лозунгом Украины был: «Украина – «цэ» Европа!», то сегодня: «Украина превыше всего!» Однако если заменить «Украина» на «Германия», то уже не надо и на немецкий переводить, чтобы увидеть, как оживают страшные страницы прошлого. Этот лозунг прямо отсылает к кровавой истории, за которую немцы просят прощения у всего мира уже семьдесят лет и можно не сомневаться, что страна, чьи актуальные лозунги являются калькой нацистских, имеет мало шансов не то что на членство, а даже просто на партнерство с Евросоюзом. ЕС в отличие от российских СМИ, конечно, не торопиться ставить окончательный диагноз, но независимо от позиции Брюсселя и Берлина это дискредитирует саму идею свободной и независимой Украины, и разрушает ее изнутри. И хуже всего, что перечисленные выше вопросы оказались слишком болезненными, чтобы Украина сохранила способность обсуждать их честно. По этому поводу можно сокрушаться, но мотивы и предпосылки последней украинской революции во многом предопределили такой оборот.

Предпосылки евромайдана

То, что поводом для начала киевских протестов стал срыв подписания Ассоциации с ЕС, не должно вводить в заблуждение. Мечта о сытой жизни в Евросоюзе действительно была актуальным мотивом для значительной части украинского общества, но все же ЕС был, не столько самоцелью, сколько средством для достижения целей национального государственного развития. Для националистических сил западной Украины, вроде ВО «Свобода», Евросоюз и вовсе не был партнером.

Болезни украинской демократии

С момента обретения независимости главным, если не единственным,  достижением украинской государственности оказалась украинская демократия. Благодаря ей, украинская политическая система, пусть и со скрипом, все же справлялась с решением проблемы сосуществования регионов с разными геополитическими интересами в общем политическом поле. Другое дело, что она по существу оказалась неотличима от политической системы ельцинской России с ее «диким» капитализмом, бесконечным олигархическими информационными войнами, публичной и подковерной борьбой за власть и собственность, а, самое главное, беспредельной коррумпированностью власти и общества. При формальном торжестве демократии, Украина оказалась поражена теми же недугами, что и Россия или Беларусь, в которой установилась политическая система с выраженными чертами абсолютистской монархии.

Как и в России, на Украине попытка перехода на западную систему ценностных координат закончилась криминальным фиаско, зато коррупция не просто победила, а стала социально значимым феноменом.  Эта альтернатива безысходной социальной злобе, как реакция на несправедливость распределения благ, привела к разрушению базовых условий необходимых для создания правого государства. Когда большинство злоупотребляет своей властью, построение гражданского общества, разделяющего ценности торжества закона и равенства перед ним, невозможна снизу, за счет эволюционного изменения самого общества, а при сохранении во власти коррумпированных элит, такая трансформация оказывается заблокирована и сверху.

Каждая смена власти, на Украине, неизбежно сопровождалась переделом собственности, больно бьющим по экономике. Имея значительные преимущества в части технологического, научного и ресурсного потенциала перед всеми, разве что за исключением России, бывшими республиками СССР, Украина, тем не менее, оказалась в числе аутсайдеров социально-экономического развития на постсоветском пространстве.  Наряду с вызывающими социальную неудовлетворенность радикальным расслоением общества и коррупцией, этот болезненный для национального самосознания факт стал одним из ключевых факторов социального запроса на изменение сложившейся в 90-е системы государственной власти.

Но с этой крайне болезненной проблемой украинская демократия справиться не смогла.

Торможение реформ

В России уже шесть лет шли, начатые с приходом Путина, успешные преобразования, когда Украину накрыла «оранжевая революция». Сам факт, что поиск решения проблем развития выплеснулся на улицы, свидетельствовал о политическом тупике: о неспособности ни завершить прописанные Западом социально-экономические реформы, ни принять ту корректировку развития, которую осуществила Россия.  Повиснув как простыня между двумя прищепками, Украина утратила способность двигаться поступательно, став игрушкой ветра. И причин у такого зависания было много.

У Украины в ее современном виде отсутствует опыт самостоятельной государственности. Даже если же заглянуть в вглубь истории, в которой Украина до прихода монголо-татар была представлена несколькими независимыми княжествами, из которых Киевское по статусу было первым, то сложно найти что-либо достойное подражания. Вспомнив историю Киевской Руси с ее раздробленностью и бесконечными братскими войнами, можно провести параллели с сегодняшней Украиной, но только параллели эти будут сугубо негативными. В отличие от России, где система государственной власти формировалась столетиями, на Украине не сложились ни государственные, ни социальные институты, которые могли бы дать общенационального лидера. В условиях противоречий между культурными предпочтениями восточных и западных регионов у страны было мало шансов прийти к единодушию в выборе направления развития.

Более того, внутренний раскол между проукраинскими областями на западе и пророссийскими на востоке  со временем становился только острее, из-за того, что идея развития национального государства и украинская культурная идентичность оказались позиционированы не позитивно, а от противного. Ввиду, не слишком обширного чисто украинского исторического и культурного наследия, ввиду того, что наиболее яркие выходцы с Украины творили на русском языке и в контексте русской культуры, украинская идентичность нашла твердую почву только в нарочитом противопоставлении России.

Сложилась ситуация, когда страна оказалась не в состоянии даже просто прагматично обсуждать варианты развития, каждый из которых имеет свои преимущества и риски. Путинский подход соответствуют ожиданиям оставшегося за бортом приватизации большинства и предполагает сначала восстановление контроля государства над экономикой и социального согласия, а лишь затем поэтапное устранение дисбалансов, связанных с датированием государством социальной сферы. Этот подход опирается на простую логику, что ценности правового государства немыслимы в условиях бесконтрольной власти олигархов, так же, как ценности социального государства в условиях неприемлемого для большинства распределения доходов.  Он до определенной степени позволяет избежать рисков развития, обусловленных текущими социальными конфликтами, но несет в себе потенциальную угрозу сваливания в пучину губительного для экономики социального популизма, замораживания необходимых для развития общества ценностных трансформаций, торможения экономического развития и тем самым сохранения условий для обострения социальных конфликтов в будущем. Западный подход, ориентированный на интересы собственников, наоборот, решительно избегает заигрывания с народом. Он предполагает быстрое устранение дисбалансов, чтобы в максимально короткие сроки в целом изменить принципы развития государства и общества, и, в частности, создать благоприятные условия для развития частной инициативы и частного бизнеса. Сохранение социальной стабильности и необходимые ценностные трансформации при этом призвана обеспечить массированная информационная компания, направленная на поддержку реформ и формирование новых ценностных ориентиров: ценностей развития. Это по существу – всеобъемлющая шоковая терапия, которая должна создать условия для бурного экономического роста и быстрого восстановления доходов, но уже не за счет изъятых из экономики дотаций государства, а за счет внешних инвестиций и привязанного к производительности роста доходов населения. Принципиальным условием успеха таких реформ является правовое государство, победившее коррупцию и гарантирующее неприкосновенность частных инвестиций, благоприятный инвестиционный климат, включая низкие налоги и зарплаты (для обеспечения конкурентоспособности), и при этом сохранение социальной стабильности, которая напрямую зависит, как, впрочем, и реализация предыдущих условий, от доминирующих в обществе ценностных установок. Нетрудно заметить, что условия успеха одновременно являются и точками риска. Даже если бы в результате публичной дискуссии о пути развития украинской государственности, не был сделан выбор в пользу какого-либо варианта, сама по себе предметная публичная дискуссия могла  способствовать снижению конфронтации. Другое дело, что в такой дискуссии не были заинтересованы, ни контролирующие ведущие украинские СМИ реальные хозяева страны, ни Евросоюз, чья пропагандистская компания была нацелена на противопоставление ценностей западного мира, «диктаторской» России, ни сама Россия, возложившая на себя функции защиты традиционных ценностей в пику Западу.

Как результат – поиск решения проблем социально-экономического развития  Украины мутировал в пропагандистский шторм, в котором и экономические вопросы, и вопросы реального развития, а не бессмысленного «выбора», системы ценностей оказались забыты, и это стало, главной причиной торможения реформ. Если бы на Украине победила прагматика, а не безумное политиканство, успехом бы мог закончиться еще первый майдан. Но его результатами, наряду с чередой внутриполитических скандалов и газовых войн, стали разоблачение главного врага Украины в лице России, героизация Степана Бандеры, попытка вступления в НАТО и обращение в ООН с целью придать трагическим событиям сталинской эпохи и конкретно голодомору статус признанного мировой общественностью факта геноцида украинского народа русским.  Эти обстоятельства не только не способствовали решению социально-экономических проблем Украины, а наоборот стали причиной возникновения огромного торгового дефицита, после того, как Россия повысила до европейского уровня цены на свой газ. Нелепость ситуации вокруг первого газового конфликта в том, что Украина в нем изначально была стороной проигравшей, и причем единственной. Запад, подталкивавший Украину к этому шагу под тем соусом, что дешевый газ ведет к зависимости от России, выиграл от роста цен на украинский экспорт и как следствие – снижение его конкурентоспособности, Россия же увеличила доходы от поставок газа. Ющенко ушел в политическое небытие после первого же президентского срока, но цены на газ и серьезно подпорченные отношения с главным  торговым партнером Украины остались.

Радикализация политического поля

Наряду с экономическим провалом оранжевой революции, начатая в период президентства Ющенко антироссийская пропагандистская компания имела самые серьезные внутриполитические последствия. В 2010 г. в ряде западных областей Украины победителем местных выборов оказалось признанное ЕС неонацистским ВО «Свобода». А уже через два года оно прошло в Раду. Более того, в 2013 г. политическая сила, чьи идеи ставили под удар экономическое сотрудничество с Россией, и как следствие – нормальное экономическое развитие Украины, оказалась не в изоляции, а в коалиции со считавшимися центристскими, прозападными политическими партиями. Всего за несколько лет произошла катастрофическая маргинализация украинских политических элит, и взрывоопасное нагнетание противоречий между западными и восточными регионами страны.

Если провести параллели с историей становления государственности на Украине и в некоторых бывших республиках СССР, а именно в Грузии, Азербайджане и Молдове, то можно сделать  три наблюдения. Во-первых, везде, где к власти приходили националистические силы имели место, как проблемы экономического развития, вследствие разрушения экономических связей с Россией и другими соседями, так и внутренние конфликты.  Во-вторых, Москва так или иначе поучаствовала в этих конфликтах в качестве стороны умиротворения, и каждый раз это было поводом для подозрений и упреков в адрес России в агрессии по отношению к соседям. Нелепо оспаривать тот факт, что делая это, Россия не забывала о своих интересах, защищая тех, кто желал сохранения с ней экономических и политических связей, что естественно вызывало неудовольствие Запада. Но также нелепо утверждать, что Россия эти конфликты сама создавала и отрицать тот факт, что ее действия спасли жизни тысяч людей. В-третьих, Украина долгое время выгодно отличалась от этих стран.

В начале 90-х украинским элитам хватило мудрости и воздержанности в национальном вопросе. Можно предполагать, что в условиях здоровой правовой системы с процветающей экономикой эта тема и не стала бы почвой для конфликта. Однако по мере того как вопрос о путях развития Украины, а, фактически, преодоления хронического кризиса, перешел в идеологическую плоскость и приобрел выраженную националистическую окраску, вытекающий из заострения национального вопроса, конфликт был уже практически неизбежен.

Парадоксы Украины

В отношениях, складывающихся между Украиной и Россией с одной стороны, и Россией и Западной Европой с другой, много общего.

Украинская культура развивалась в русле русской точно также, как русская в русле западноевропейской, и в случае вырывания из своего исходного контекста и украинская, и русская культура сиротеют, теряя энергию и ресурсы развития.

Украинская экономика значительно уступает российской, а экономическая мощь России в свою очередь на много слабее экономической мощи ЕС.

Украина столкнулась с информационным, политическим и экономическим давлением со стороны России, Россия оказалась под таким же прессом Запада.

У Украины и России схожие уязвимости в противостояниях, в которые они оказались втянуты, однако реакция на собственные слабости принципиально отличается.

Несмотря на риторику отдельных российских политиков, призывающих к самоизоляции от Запада, внешняя политика России остается нацеленной на продолжение сотрудничества с ЕС и Западом в целом по всем возможным направлениям. Введенные Россией встречные экономические санкции прагматично просчитаны: они болезненны для Евросоюза, и одновременно создают условия для развития экономики самой России. На Украине же мейнстримом государственной политики и риторики стало поддержание максимально возможного, исключая только прямое военное столкновение, уровня конфронтации, в ущерб собственному экономическому развитию. Причем такая политика началась не после присоединения Россией Крыма или первых военных столкновений на Донбассе, а с приходом Ющенко. Ее новые черты сформировались еще на стадии подготовки соглашения о партнерстве с ЕС. Уже тогда, в заявлениях властей обоих стран на самом высоком уровне были определены контуры будущей экономической, разрушительной для Украины, бескомпромиссной конфронтации. Эти особенности поведения Украины в отношении с Россией больше всего напоминают действия камикадзе, действия, исключающее в качестве цели не то, чтобы собственное развитие, а собственное выживание.

Украинская, как и любая другая культура, имеет неотъемлемое право быть и развиваться. Но для этого необходимы как минимум три вещи: наличие адептов, культурное самоуправление (автономия) и экономические ресурсы. По большому счету независимое национальное государство, как объединяющий воедино самоуправление и ресурсы развития фактор, не является безусловно необходимым. Чтобы проиллюстрировать последний тезис и напрягаться не надо. Можно привести пример с Ирландией, на столетия лишенной независимости, но сохранившей самобытность своей культуры, узнаваемую во всем мире. Можно вспомнить Финляндию, которая до обретения независимости в 20-ом веке, почти семь столетий провела под шведской, а затем еще два под российской короной, сохранив культуру и язык, который, кстати, стал государственным только после вхождения в состав России.

Если сегодня в рамках независимого национального государства Украина, обладая полной самостоятельностью и располагая необходимыми ресурсами, имеет проблемы с развитием национальной культуры, то очевидно вопрос заключается в дефиците ее адептов: тех, кто по собственному желанию без страха и принуждения связывает свое самосознание и мировоззрение именно с украинской культурой. И это неудивительно, если принять во внимание, что вне контекста русской культуры украинская пока еще не стала феноменом не только мирового, а даже и чисто европейского масштаба. Хотелось бы надеяться, что когда-нибудь это произойдет, но вот только какие основания для надежды могут быть сегодня, когда вместо созидания, в котором только и способна состояться культура, Украина захлебывается от ненависти и насилия ко всем и всему, что, как кажется украинским «патриотам», своим существованием мешает ее развитию.

Происходящее на Украине больше всего напоминает острый психоз, и чем быстрее он пройдет, тем больше шансов у страны сохранить целостность и состояться как поликультурному образованию. Именно на идее сохранения поликультурности, такой понятной и близкой Европе базируются Минские соглашения, полностью поддержанные и США. А поэтому  восприятие этих соглашений как поражения противопоставляет Украину всему цивилизованному миру. Пока разочарование Запада не стало общим местом публичной политики, но в отсутствие прогресса на Донбассе это произойдет рано или поздно, просто потому, что нецивилизованная, агрессивная Украина, ослабляет позиции Запада в его противостоянии с Россией. То, что сегодня заставляет Запад стыдливо молчать, уже завтра может стать причиной публичной порки. Но даже если это по тем или иным соображениям сделано не будет, отсутствие прогресса во внутриукраинском примирении со стороны Киева, неизбежно приведет к тому, что он до полного исправления останется изгоем Европы. В случае обострения противостояния с Россией, Запад может пользовать Украину в качестве инструмента давления на Москву, но никогда не будет рассматривать в качестве партнера.

Украина заряжена на вступление в ЕС, но ни ее элита, ни общество даже не приблизились к осознанию внутренних причин своих неудач, как не приблизились к пониманию различий между собственной и западной культурой, и к пониманию того пути который им необходимо пройти, чтобы реально постучаться в двери Евросоюза. И списывая все проблемы на русское влияние, украинское общество не только не приближается к конечной цели, но и удаляется от нее.

Отрицая мировоззренческую общность с Россией, Украина невольно отказывается от той ценностной трансформации, которая ей, как и России необходима, для развития. Если внимательно присмотреться к лозунгам евромайдана, то можно увидеть, что гораздо громче идеи сближения с ЕС там звучала идея очередного справедливого передела собственности. А отсюда простой и очевидный вывод, что мировоззренческим стержнем майдана были не европейские ценности – не ценности созидания, торжества законности и порядка, без которых демократия невозможна, а ценность равномерного (справедливого) распределения существующих благ, основополагающие и для казацкой вольницы, которую на Украине сегодня вспоминают для подчеркивания отличия от России. Украину с Россией объединяет не просто общая история, а фундаментальная мировоззренческая общность, причем мешающая развиваться обеим странам. Это не значит, что будущее Украины в союзе с Россией и тем более в ее составе, а то, что ненависть к русским как источнику проблем, не имеет никаких оснований,  и прямо препятствует решению проблем развития украинской государственности и культуры. Отчасти Украину можно оправдать обстоятельствами: во многом она заложник нелепого и опасного противостояния Запада и Востока, но как и в случае России ее будущее в первую очередь зависит от нее самой, от ее способности побороть ослепляющую ненависть, и зряче подойти к решению стоящих перед ней проблем.

 
Июнь 2016 г.
 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *


6 − один =

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>