Предисловие

Share Button

Вопреки названию настоящие размышления не претендуют на некое объективное или общезначимое (философское) переописание и переопределение понятий бытия, свободы, любви и, тем более, на поиск универсального смысла человеческого существования. Наоборот, это лишь попытка сделать максимально прозрачным личный опыт мировосприятия в духе «Опытов» М. Монтеня или экзистенциальной поэтики С. Кьеркегора. И такая позиция обусловлена сразу несколькими обстоятельствами.

Собственно, единственное, что нам непосредственно дано – это опыт существования в мире. Уже просто выражая его в словах, мы придаем ему универсальную значимость, которой не лишено даже очень личное восприятие мира художником. Но, если художественное произведение и содержит притязания на истину, то в весьма специфическом смысле. Ведь, оно (произведение) предполагает личное его восприятие, давая каждому в своей полисемичности, как в «Саде расходящихся тропок» Борхеса, возможность индивидуального понимания, и тем самым расширяет горизонты мировосприятия, а не замыкает их на некой универсальной истине. Такая позиция представляется единственно возможной, если только мы понимаем Другого равным себе, а, значит, имеющим такие же права на собственный, неповторимый взгляд на мир.

Притязание на мировоззренческую истину – это уже вольное или невольное покушение на свободу и бытие Другого. Ведь истина имеет общеобязательный характер, и если она выражает не безличные законы природы, вроде тех, которые раскрывает нам физика, а общезначимый миропорядок, предопределяющий ценностные установки и человеческий выбор, то это такой порядок, которому должен следовать каждый. Недаром у Гегеля, искренне убежденного в истинности своих представлений о мире, а он, по его мнению, понимал мир чуть хуже только Бога, свобода оказывается лишь осознанной необходимостью, которая невольно напоминает о рациональной риторике и социальной практике фашизма или коммунизма.

Гуманитарное знание, так или иначе, затрагивает сферы мировоззрения, предопределяющие жизненный, ценностный,  моральный или эстетический выбор. И философия, и социология, и психология неизбежно вторгаются в сферу личного. Марксизм, например, напрямую апеллирует к интересам конкретных людей, которых он сам идентифицирует как социальный класс. Разоблачая классовую ангажированность буржуазного мировоззрения, он рационально обосновывает свою ценностную систему, претендуя при этом на ее объективность, (неангажированность).Между тем способность видеть соломинку в чужом глазу, отнюдь не гарантирует способность заметить бревно в собственном. «Научный» гуманизм, раскаленный до красна сознанием социальной несправедливости, оказывается слеп к мифичности претензий на объективную мировоззренческую истину своей идеологии. И эта слепота, характерная не только для марксизма, подтачивает сами основания гуманитарного знания, дискредитируя его научный пафос. Вторгаясь в сферу личного, гуманитарное знание сразу оказывается в капкане субъективности или, точнее, фатального субъективизма. Но, даже признавая проблему, оно пытается «решить» ее, прячась за «объективное» содержание истории, социальных практик, игры знаков, словно человеческую жизнь можно рафинировать как подсолнечное масло, словно ее можно обезличить или десубъективировать без потери значимости и смысла.

Можно критически относиться к высказываниям философствующих физиков, вроде Стивена Хокинга или самих философов, вроде Ричарда Рорти, заявляющих о смерти философии. Эти заявления настолько же двусмысленны, насколько высокомерны. Но куда честнее было бы признать их правоту, по крайней мере, в том, что касается тупика: фундаментального методологического кризиса гуманитаристики. В отличие от естествознания ее претензии на объективность всегда расплющены фактическим субъективным произволом производимого знания.

Однако апелляция к собственному мнению – отнюдь не попытка  оправдать или примириться с произволом, а разворот в сторону субъективности с совершенно противоположной целью. Может быть, безумная, может быть, неоправданная, но это попытка преодолеть субъективизм, погружаясь в субъективность, вместо того, чтобы обманывать самого себя и остальных в желании придать личной мысли безличный, объективный статус.

По существу такой разворот предполагает разрыв с существующей научной традицией, в части радикального отказа от претензии на знание, обязательное для всех остальных, и поиск альтернативы, поиск точки отсчета не вне, а внутри субъективности. Конечно, погружение в субъективность предполагает понимание уникальной человеческой жизни и, конечно, понимание самого себя, через понимание Другого, имеющего иные ценностные, моральные и эстетические предпочтения, иное мировоззрение, и наоборот. Это не является новой темой для гуманитарного знания. Другое дело, что попытка преодолеть субъективизм изнутри, не предполагает ни поиска универсального концепта или всеобщей идеи человека, ни обретения истинного или объективного понимания конкретного, уникального Я и Другого. Собственно, цементирующее субъективность, мировоззрение -рационально или квазирационально оформленное понимание себя, Другого и мира и может стать предметом вопрошания. Только целью вопрошания будет уже не поиск не объективного  общезначимого знания априорного или апостериорного, а преодоления самообмана, неискренности, внутренних противоречий,  поиск внутреннего согласия с самим собой. В этом случае в фокусе внимания окажется экзистенциальная проблема, которая скорее вытесняется, чем осознается, -проблема легитимации или оправдания человеком собственного выбора в контексте его понимания мира и отношения к Другому.

Такой разворот предполагает, что все вопросы ставятся, а ответы аргументируются от собственного имени, без попыток спрятаться за «само собой разумеющееся», за «лицо» человечества, историю или «объективную» социальную реальность. И, конечно, когда речь идет о человеческом выборе, сами вопросы уже не продиктованы чисто любопытством или теоретическим интересом, из них невозможно исключить практическое содержание, обусловленное необходимостью делать повседневный личный выбор: необходимостью выбирать самого себя.  Под вопросом сама возможность делать личный выбор без оглядки на и без противопоставления себя Другому. Под вопросом искренность личного отношения к Другому в его связи с пониманием Другого и самого себя. В центре внимания собственный Мир во всех смыслах слова.

Постановка вопросов может показаться очень узкой, но тема мировоззрения затрагивает все аспекты конкретной человеческой жизни в том культурно-историческом горизонте, в котором понимает и позиционирует себя человек, исходя не только из личной, но и известной ему истории. Вопрошание от собственного имени о мировоззрении не только не исключает, но по существу предполагает осмысление тем, поднимаемых и философией (в первую очередь экзистенциальной), и социологией, и психологией (особенно гуманистической). Вопрошание не может обойти вниманием те «известные» ответы, которые уже стали достоянием культуры.

Это рассмотрение обречено быть поверхностным, а в контексте отказа от поиска мировоззренческой истины кому-то покажется произвольным. Это практически неизбежно, хотя бы потому, что вопреки принципам классической научности целью анализа существующих ответов, становиться отнюдь не поиск, на основе строгого «научного» анализа, общезначимого, безличного, объективного содержания, а разоблачение внутренних противоречий, неаутентичности представленных картин мира, разоблачение произвола в понимании себя, Другого и природы.

Стоит извиниться перед теми, для кого ритуальный поиск общезначимой, общечеловеческой мировоззренческой истины стал профессией, как и перед теми, кто испытывает экзистенциальную потребность в Святом или Священном, в табуированных ценностях, не подлежащих обсуждению. Чем более убедительной покажется аргументация, раскрывающая само притязание на мировоззренческую истину как акт специфической агрессии, тем более болезненным для них будет чтение данной книги.

Она неизбежно разочарует и тех, кто ждет понятийной, концептуальной ясности изложения, простого логически выверенного конструкта, который можно употреблять, не пережевывая, как йогурт.  Ее главная цель обозначить взаимосвязи различных явлений, а не дать им законченное причинное объяснение. В первую очередь это продиктовано надеждой, что кто-то Другой, прочитав книгу, сможет обрести свой, а не воспроизвести авторский Мир или, в крайнем случае, продолжить начатое и разоблачить внутренние противоречия и авторский самообман, продолжить движение навстречу Другому и самому себе.

В книге нет спутников любой тоталитарной идеологии, всегда предлагающей или, точнее, навязывающей  рецепты личного счастья и социальной гармонии. Наоборот, она прямо заостряет проблему экстремизма любой мировоззренческой природы, поднимая вопрос, а не является ли обретение человеком собственного непротиворечивого «внутреннего» Мира, условием мира с Другим и необходимым условием социальной гармонии? Если взглянуть на «психологическую утопию» Абрахама Маслоу, на его идею идеального общества, состоящего из обнаруженных им «психологически здоровых» людей, не с «научной», а личностной точки зрения, в ней можно разглядеть не столько утопию сколько личный же вызов. И вообще осмысленен ли поиск социальной гармонии в условиях, когда «элементы» социальной машины пребывают в состоянии почти перманентного конфликта, прежде всего с самими собой? Осмысленнен ли поиск «истинного» Мира, пока не обретен собственный Мир?

Бытие и смысл   >>>